потом пропал. Очень скоро после этого Ирина с сыном перебрались к ее родителям в другую часть села. В этот беленый домик вселился вернувшийся откуда-то с Севера Иринин брат Валерка с женой и грудным ребенком. Тот Валерка, у которого конь утонул.
Много на нашей коротенькой улице случилось историй. Как говорится, и Шекспир бы позавидовал. Я даже хотел цикл рассказов собрать – «Тринадцать дворов на Заречной» (на ней действительно была чертова дюжина домов), а потом увидел, что многие из этих историй уже есть у меня в разных книгах. И про Ирину где-то уже написал…
Теперь она почти старушка. Это и удивительно, но и закономерно, если задуматься. Тридцать лет назад ей было двадцать пять – двадцать семь. Итого – плюс-минус – ближе к шестидесяти. Да, возраст вхождения в старость.
Беру бутылку, говорю «спасибо» и ухожу. Не спросил, как жизнь, как дети, родители, которых хорошо знал (брали у них одно время молоко – хоть и далековато жили, но ближе никто молоко в то время не продавал). Ну а что спрашивать – родители наверняка умерли, дети… Дети наверняка выросли, обзавелись своими детьми. А жизнь… За эти десятилетия встречал Ирину то продавщицей в большом магазине, то оператором на почте, то, видел, из школы выходила в халате технички. Теперь вот здесь… Течет жизнь, течет и утекает помаленьку…
Жара, тишина, безлюдье. Как там у жителей южных стран? Сиеста. В Испании она занимает, кажется, несколько часов в летние месяцы. Да и в России издавна спали. Как во сне Обломова показан этот «час послеобеденного сна», который длится тоже далеко не час. Меня всегда клонит ко сну, когда читаю; и сейчас, вспомнив, начинаю зевать.
Была сиеста и у родителей. В два обедали, а потом до четырех дремали. Правда, мама если и ложилась, то на самое короткое время. Мыла посуду после обеда (мне не разрешала), прибиралась, ходила из избы и в избу (я из биндюжки слышал противное пение двери). Нормально не отдыхала. И вообще мало спала – ложилась часов в одиннадцать летом, а около шести уже шла в огород, в свою любимую теплицу – пока солнце не поднялось.
До самого снега всё трудилась, торопилась, тревожилась, часто придумывала (по крайней мере, мне так казалось) разные заботы. Когда я просил ее себя беречь, не очень-то тормошить немощного отца, обижалась, а то и возмущалась, рассказывала о тех, кто переставал шевелиться и умирал буквально через несколько месяцев. «Только в движении жизнь, только в движении», – повторяла, на несколько секунд становясь комсомолкой из фильмов, а точнее – собой с фотографий шестидесятых.
И в последний мой приезд к ним – в последний запланированный приезд – была деятельной; старость и немощь не могли ее одолеть.
Мы, как и год назад, и два, и три копали картошку, и мама работала со мной наравне; она чистила, мыла приносимые мной грузди, замачивала, солила. Полола, готовила завтрак, обед, ужин, мыла посуду, пылесосила, прибиралась в доме, во дворе, в огороде…
Отец почти всё время проводил на диване – то лежал, то сидел, пытаясь читать, – лишь ненадолго выходил попилить гнилушки, а мама – работала, работала… Я был уверен, что так будет еще долго – годы – немощный, но все же ходячий, кое-что делающий отец и пусть стареющая, но деятельная мама.
Числа пятнадцатого сентября я улетел сначала в Екатеринбург, потом в Самару на литературный фестиваль, а затем на фестиваль во Владивосток. (Во второй половине прошлого года я много передвигался, куда больше, чем в две тысячи двадцатом, когда была самоизоляция. В прошлом году от нее устали, к ковиду привыкли. И даже к смертям от него. Жизнь в обществе одолела стремление уберечься от смерти.)
А людей тогда – в конце прошлого года и в начале этого – умерло много. И известных тоже. Кого помню, с некоторыми был лично знаком: писатели Виктор Лихоносов, Виктор Строгальщиков, Игорь Шкляревский, Сергей Соколкин, Александр Тимофеевский, Альберт Лиханов, Роман Арбитман… Мариэтта Омаровна Чудакова, Майя Пешкова с «Эха Москвы»*… Актеры: Нина Русланова, Гаркалин, Валентина Малявина, Нина Ургант, Куравлев… Виктор Мережко, сценарист, Сергей Соловьев, режиссер… Градский… Диктор Игорь Кириллов… Может, не все они умерли от ковида, но и мои родители тоже, формально, не от него. Не помню, что там написано в свидетельстве о смерти (или где там пишут о причине смерти), но точно не «коронавирусная инфекция».
А теперь о ковиде и не говорят почти. О другом говорят…
Но мне надо о нем. Это он забрал моих родителей. Да, старых людей, и сам я почти так называемый пожило́к. Но и пожилку́ горько становиться сиротой.
Да, я был во Владивостоке, когда услышал: голос мамы изменился. Стал глуховатым. А до этого был звонким – и бронхиальная астма не могла его придушить, а тут… «Мама, ты заболела?» – помню, спросил. «Да немного – продуло, видимо, – ответила она, делая голос бодрым. – Ты как уехал, и стало дуть, дуть. Дождь, ветер… Слава богу, картошку вовремя выкопали».
Созванивались мы каждый день, и бодрости в мамином голосе становилось всё меньше, произносить слова становилось ей всё труднее. И вот она сказала: «Наверно, сынок, придется тебе приехать. Туго нам».
В этот момент я стоял у моря. (Какое там море? Японское?) Вернее, на берегу глубокой живописной бухты… Нас отвезли куда-то далеко от Владивостока – на ферму, где выращивали мидий, гребешков. Был вечер, было тепло и как-то умиротворенно в природе, предстоял роскошный ужин тем, что мы называем грубым словом «морепродукты», в компании других литераторов (со многими через полгода мы перестанем здороваться). А тогда предстоял очень хороший вечер, и в мобильнике это: «Тебе придется приехать… наверно…» И еще что-то про побелку избы – стены совсем черные, неудобно перед людьми…
Потом я часто задавался вопросами, как бы себя повел, если бы мама сказала твердо: «Срочно приезжай»? Если бы я находился в самом Владивостоке, а не в двух часах пути – треть которого по проселку – от него? Если бы не тот огромный чемодан?.. Обратно у меня были билеты до Москвы, а оттуда до Симферополя – вот таким причудливым маршрутом я вез зимнюю одежду и еще разные вещи в Крым; мы с женой решили провести там зиму. Жена пошла учиться в автошколу.
Приятели-литераторы посмеивались надо мной из-за этого чемодана. У них были чемоданы небольшие, а у некоторых так и вовсе сумки, я же с таким монстром… Даже у женщин в нашей делегации были поменьше.
В общем, проблема добраться сейчас до
