моими родителями были хорошие отношения – она привозила им молоко, творог, яйца за небольшие деньги, они ей продавали викторию со скидкой. И сейчас я иду именно в ее магазин с целью договориться насчет домашнего молока, яиц, ну и услышать от нее: «А ягодой в этом году будете торговать?»
Она сама за прилавком. Уже хорошо. Бывает, попадаю на смену ее матери, еще какой-то женщины… Понятно, один человек каждый день и целый день за прилавком находиться не может. Это только в фильмах одни и те же продавщицы в магазинах, в трактирах – одни и те же трактирщики, в ресторанах – одни и те же официанты.
– Здравствуйте! – здоровается Татьяна. – С приездом.
– Здравствуйте, – отвечаю я. – Спасибо.
Мы на «вы», хотя без малого тридцать лет назад были на «ты». Встречались на дискотеках в клубе, иногда танцевали медляки, сидели в компании на лавочках, болтали, курили, щелкали полосатые, со своих огородов, семечки, пили разбавленный спирт.
Теперь мне полтинник, Татьяне за сорок. У меня дети от первого брака, ожидается дочка от второго, у Татьяны тоже дети и второй, а может, и третий брак.
Три десятка лет. Огромный кусок. И у меня, и наверняка у нее столько всего произошло, да, по сути, основная часть жизни прожита, но сейчас мне кажется, что те уроки, дискотеки, посиделки на лавочке были совсем недавно – я словно вижу нас там, слышу голоса, чувствую запахи… Да, то самое состояние, о каком говорил выше, – иногда давние события кажутся произошедшими только что.
И самое интересное и в то же время пугающее (какой-то каламбур получается с этим «временем») – чем старше я становлюсь, тем чаще возникают такие состояния. Вплоть до воспоминаний о детском саде, о первом сентября семьдесят девятого года, когда я пошел в первый класс, матче СССР – Бразилия на чемпионате мира восемьдесят второго…
А что будет дальше?.. В январе, в первых числах февраля мама сводила наши разговоры по телефону к вопросам: «Семьдесят девять лет, это ведь достаточно? А, сынок?» Будто просила отпустить, разрешить уйти. Почти мольба… И что мне было отвечать?
Я бубнил, что она поправится, что скоро весна, что надо еще полежать в больнице, а потом в благоустроенной квартире пожить. Набраться сил. (Лена как раз выкупила доли у родственников в своей семейной квартире в Минусинске, там заканчивали косметический ремонт, и она звала туда маму.)
Когда маму выписали из ковидного госпиталя двадцатого или двадцать первого октября, казалось, что она почти здорова. Но через три недели умер отец, и мама быстро стала сдавать – подозрение на пневмонию, боли в суставах, в позвоночнике… Еще полмесяца в больнице. Потом, через две с небольшим недели, в начале января, еще одна, последняя госпитализация.
Ее мама от меня скрывала. Почти так же, как тогда, в девяносто седьмом, смерть Кати. Говорила по телефону: живет у Лены, всё в целом неплохо, и Лене запретила сообщать мне, что на самом деле в больнице.
Моя жена как раз в то время сломала ногу, и вот мама таким образом меня оберегала от лишней заботы. Чтоб не сорвался от больной жены, не помчался в очередной раз сюда. За домом следила соцработник Люда – кормила собаку, подтапливала печь…
Ну и смысла ехать мне особого не было – в больницу по-прежнему не пускали, передачи оставляли в приемном покое – на пакеты и сумки прищелкиваешь степлером бумажку с фамилией, отделением и номером палаты. Так было и в ковидном госпитале, так продолжилось и в самой больнице – посещения запрещены.
О чем она думала, что вспоминала в тот последний раз в больнице?.. В отличие от отца, который почти всё время находился в каком-то полузабытье, выбираясь из него на несколько минут, чтобы сходить в туалет или чего-нибудь съесть после долгих моих уговоров, мама была, кажется, всё время в сознании.
Мы звонили друг другу почти каждый день. Мама расспрашивала, как дела, «что нового»… Всю жизнь она разговаривала по телефону – сначала стационарному в Кызыле, потом по мобильному – торопливо. Экономила время, деньги. Только самое необходимое сказать, узнать, и всё. Зато в последний год могла об одном, вроде пустяшном событии рассказывать подробно, по нескольку раз, расспрашивала, как погода, как с продуктами, ценами, какие передачи смотрим по телевизору…
Меня это утомляло, я пытался закруглять разговоры, ссылался на важные и срочные дела, а теперь жалею, что сам ее не расспрашивал, не отвечал подробнее, чем мог бы… Сейчас такие же разговоры происходят у жены с ее бабушкой, которой почти девяносто. И иногда она жалуется: тяжело слушать одно и то же, одно и то же отвечать. Я советую потерпеть.
– Та-ак… – Стою посреди магазина и как-то, как оглушенный, оглядываю полки, витрины.
Надо было дома набросать список. Ведь что-то хотел купить важное…
– Так, – собираюсь с мыслями, – сыру кусочек, пожалуйста. Помидоры есть?.. Вот, приходится теперь помидоры покупать… Три штучки. А пельмени есть?
Татьяна подходит к морозильнику со стеклянным верхом… Еще пополнела (впрочем, и в семнадцать лет она была плотненькой), но в движениях, фигуре по-прежнему некоторая девичесть. Или это мне так кажется, может, я вижу в ней нынешней ту Татьяну… Может, если бы не видел, пусть мельком, но почти каждый год с того девяносто третьего, девяносто пятого, то сейчас бы ужаснулся, а так – изменения почти не замечаются.
– Разные есть, – говорит Татьяна без выражения, немного сонно, что ли, не как должны говорить заинтересованные в сбыте товара.
– Ну, какие лучше…
– Вот, абаканские, почти как домашние.
Выхватываю взглядом ценник – эти абаканские самые дорогие.
– Что ж, их тогда. С килограмм. Я надолго планирую.
– Да? – И в голосе, и на лице Татьяны замечаю оживление. – Ягодой торговать будете?
Я ждал этого вопроса, но сейчас чувствую нечто вроде разочарования. Вот от чего она оживилась…
– Планирую. – И мысленно плююсь: зачем повторил «планирую».
– Тогда мы готовы четыре ведра купить.
– Хорошо. Только… – Делаю паузу. – Только немного дороже будет… тысяча двести. Устроит?
– Да-да, хорошо.
Накинутые двести рублей Татьяну явно не испугали, а я зачем-то объясняю, словно оправдываюсь:
– Собирать сложнее – заросла сильно. Сейчас вот полол, и еще сколько надо… Да и на всё ведь цены подскочили.
– Понимаю, понимаю. Ничего страшного.
– А я вот хотел спросить. У вас можно молока купить, яиц домашних?
– Да. Но только завтра уже.
– Прекрасно.
Два литра молока стоит сто рублей. И десяток яиц – сто. Вообще-то – копейки.
Договариваемся, что четыре ведра будут не зараз, а примерно в течение недели.
