в том же девяносто третьем появился закон, приравнивающий работу сельским учителем к альтернативной службе. И вскоре после моего увольнения в Восточное приехал молодой историк, не хотевший идти в армию. Говорят, очень хороший. Так что меня вполне могли уволить, так как я-то учил кое-как, да и, по сути, не имел права учить. Взяли меня в школу от безысходности – почти все учителя тогда как-то разом разъехались…
Иду той же дорожкой, что ходил когда-то в школу. Наша Заречная улица на краю деревни; надо обогнуть пруд, перейти мостик над плотиной. Дальше развилка на улице Набережной: направо в сторону магазинов, налево – к школе. И занятый воспоминаниями, я делаю движение свернуть налево, спохватываюсь, громко фыркаю. Чувствую облегчение – не надо мне на работу, не встречусь я с теми семиклассницами. Я здесь на несколько дней. А потом – в миллионный Екат с трамваями, метро, «Гиперболой», «Ельцин-центром», театром Коляды, посиделками в журнале «Урал».
Очень хорошо, что проявил тогда слабость.
Набережная – самая ухоженная в Восточном улица. (Правда, не на всех я бывал.) Она проложена вдоль поймы Лугавки. Сама Лугавка узкая, но по обеим сторонам от нее болотца, заводи, заросли той травы, которую в этих местах называют камышом.
Спуски к пойме довольно крутые. Когда-то – тысячи или миллионы лет назад – Лугавка была мощной рекой. Да такое впечатление почти все реки производят – и большие, и малые. Впечатление их величия в прошлом и чахлости в настоящем.
Однажды побывал на празднике, посвященном победе русского войска над монголо-татарами на реке Воже. Перед поездкой почитал про битву – первая победа за время ига, предвестие Куликовской битвы; многие ордынцы утонули в этой самой Воже.
Приехал, посмотрел скромную реконструкцию битвы, побродил по окрестности в поисках реки. Нашел заросший болотной травой колок. То ли летописец насвистел про утонувших, то ли река настолько обмелела, практически исчезла за эти шесть сотен лет…
Хозяева на Набережной подобрались хорошие. Дома пусть и не все высокие и крепкие, но покрашены в зеленый и синий цвета, а наличники, ставни в белый и красный, ворота железные, заборы прямые. Палисадники, в которых растет традиционная черемуха.
На середине улицы – детский сад. Тоже яркий, пестрый, с оградой из резных штакетин. Возле этих штакетин заканчивается действие моих «Елтышевых»… Становится неприятно от воспоминания об этой книге здесь, на этом месте. Вернее, тревожно становится – кажется, сейчас выскочит воспитательница, жители окрестных домов, сбегутся остальные восточенцы, окружат плотным горячим кольцом: «А, вот он! Это он про нас такое написал!»
Нет, никто не выскакивает, не сбегается. Тихо. «Вокруг не видно ни души, и тихо так, как на селе», – всплывают строчки из песни Александра Лаэртского. Они часто в Восточном всплывают. В городе – нет, а здесь – часто.
– Здравствуйте.
Вздрагиваю. Голос мужской. И сразу следом – женский:
– Здравствуйте.
Поворачиваю голову. На лавочке, в тени черемухи, сидят мужчина и женщина. Пожилые. Почти старики. Знаю их в лицо, но не по имени. В общем, дальние соседи.
– Здравствуйте, – киваю, сбавляю шаг.
– Соболезнуем вам.
Останавливаюсь. Снова киваю:
– Спасибо. – И вздыхаю. И искренне, и… Если сам обратил внимание на вздох, значит – не вполне.
– Надолго?
Отвечаю неопределенно:
– Думаю пожить.
– Правильно, правильно. В доме жить надо.
– Да-а…
Дальше пойти как-то неловко. Спросить о чем-нибудь? Так я о них ничего не знаю – вижу раз в несколько лет здесь на лавочке или в магазине… Одеты не в рабочее. Может, у них праздник какой, вот и вышли за ограду, чтоб их поздравляли. А я не в курсе…
Мужчина выручает своим вопросом:
– Не лазят?
– Нет, всё в порядке, – говорю твердо, приподнято. Добавляю: – Да там и брать нечего.
– Не возьмут, так напакостят.
– Да-а, это точно…
Молчание. Разговор вроде исчерпался. Прощаюсь:
– Здоровья!
– Ой, спасибо, спасибо.
Иду дальше.
Крайняя к проулку изба… В слове «изба» мне всегда слышится нечто величественное, мощное, если и не на века, то на век построенное. Не на зачастую короткий человеческий, а на календарный. «Избушка» же рисуется неказистой, хлипкой. Как и «домик». А это – именно изба.
Высокий фундамент, толстые бревна, которые наверняка специально не зашиты вагонкой, чтоб все видели, какие они, крыша с правильными скатами, шифер с широкой волной – он крепче.
Хозяина этой избы я тоже знал, но опять же в лицо. Без имени. Встречал чаще всего так же, по пути в магазин, или на почту, или обратно, или в огороде. Его огород выходит в тот проулок, по которому я сейчас пойду. В середине лета крапива образует живую изгородь, почти непроницаемую, а в остальное время огород виден отлично: редкое прясло – столбы, соединенные двумя-тремя слегами, – защита разве что от крупной скотины.
И хозяин часто ковырялся на огороде. (Разные занятия тут редко именуют работой, в основном – ковыряться, возиться, копошиться…) Огороды у большинства в Восточном скудные, да и не жалуют местные огородничество. Нашу семью, знаю, звали за глаза китайцами – за то, что мы целыми днями на грядках. Помню, старуха Мациевская увидела, что у нас редиска, и удивилась: «Она ведь тут не растет – мошка съедает». И я сказал тоном старшего: «Растет. Надо только золой посыпать».
Не только в Восточном редко кто огородничает. Вообще по селам Минусинского района сразу видно, где были ссыльные дворяне, а где нет. Где были – сады, теплицы, парники, необычные для этих мест овощи, а где нет – картошка да морковка, капуста с луком-батуном. В Танзыбее, правда, викторию, говорят, стали выращивать не дворяне, а ссыльные литовцы после войны…
А этот человек из дома на углу… Сначала, когда мы приехали, ему было лет пятьдесят, потом, ясно, больше и больше. И все эти годы он сажал разнообразное на своем огороде, закладывал парники. На склоне к пойме Лугавки он разбил бахчу, возил туда навоз из коровника. И как-то, провозя очередную тачку, подмигнул мне: «Весной в говне, а осенью с арбузами». И арбузы у него нарастали большие. Не знаю, насколько спелые и сладкие…
В последние три-четыре года я его не встречаю. Умер, наверное. В избе живет молодежь, часто слышу попсовые песни, несущиеся со двора или бьющиеся в окна, крики, то веселые, то злые. Огород и картофельное поле заросли, прясла порушились, некоторые штакетины палисадника сломаны, краска на наличниках потускнела и стала шелушиться.
Улица Ленина. Главная улица Восточного, которая одновременно и дорога в соседние села: налево поедешь, будет Тигрицкое, направо – Знаменка, за которой открывается большой мир. Хоть в
