я вот пьесы бросил писать, потому что моя нынешняя жена – известный драматург. Хотя писал много, штук пять опубликовали, но не заметили, а теперь сунься я с пьесой куда-нибудь, сразу хмыкнут…
Два раза отец «подготовил». Повесть «Друг человека…» и очень сжатый вариант «Урянхая».
Это были именно рукописи – обе пишущие машинки (и маленькая «Москва», и большая, тяжеленная «Башкирия–7») к тому времени безнадежно сломались. Да и как печатать в крошечной избушке. Это ведь мучение – эти многочасовые ттук-тук-тук – для того, кто рядом.
(Я, правда, зимой девяносто пятого, зимой девяносто шестого печатал, не заботясь о родителях, о том, какие чувства испытывает отец, слушая этот сочный стук литер по бумаге, сидя на диване на кухне, отстраненный мной от машинки, от творчества. Невольно отстраненный мной, но от этого ему вряд ли было легче.)
Повесть я, что называется, кардинально переработал и опубликовал в одном из толстых журналов. Потом и в очередную книгу она вошла… Перерабатывал мучительно – свое писать намного легче. Изменил некоторые сюжетные повороты, отчасти характеры героев, ввел новых персонажей. Ну и ритмизованность ослабил. В общем, приспособил повесть под себя.
Отец прочитал в уже опубликованном виде. Не помню, чтобы как-то особенно отозвался. Наверняка сказал нечто положительное: «поздравляю с публикацией» или «молодец». Теперь мне кажется: он обиделся. Обиделся, что я так сильно изменил его детище, его текст. А может, укололо то, что под своим именем напечатал…
Но через год или два он вручил мне вариант «Урянхая». Страниц двести, исписанных его мелким почерком. «Урянхай» я так и не дочитал – не осилил. Теперь я, может быть, и попытался бы переработать (самому противно от этого слова) или издать его в том виде, в каком есть, и с указанием авторства – «Валерий Сенчин». Можно издать самому, в Ridero, например, если не возьмут в нормальных издательствах. Или вот в «Вече» есть серия «Сибириада», для которой «Урянхай» по крайней мере тематически подходит. Но… Да, это самое «но»… Но рукопись осталась в Москве. Что с ней и со всем моим архивом сделала бывшая жена, не знаю.
Надо со старшей дочерью поговорить, попросить, если увидит какие бумаги, поискать в них «Урянхай». Мучает меня совесть. Стала мучить в октябре, когда ухаживал за отцом. Немощным, худющим, заросшим густой седой бородой. Такие силы, и физические, и душевные у него были, талант, пусть и не вполне мне понятный… Я помню, помню, что были, и упорство, работоспособность, вдохновение и пресловутые, но очень хорошо мне известные муки творчества, а теперь – болезнь. Сначала душевная, а потом физическая. И вот, вместе с природой, умирание. Только природа воскреснет весной, а он…
Смотрю в холодильник. Баранина, рыба… Торопливо покупал, хотя торопиться было некуда – с Леной договорились, что позвоню, когда буду готов, и она подъедет, заберет меня, отвезет в деревню. Но когда попадаю на Торговый, возникает потребность спешить. Часто иррациональная потребность, бессмысленная и почти всегда непреодолимая. Скорее закупиться и ехать.
Ну а что это, как не условный рефлекс: сколько раз приезжали туда на дневном автобусе, а возвращались в деревню на вечернем. Всего полтора часа. Многое за полтора часа не обойдешь – забежал в один магазин, в другой, получил в пункте выдачи районную газету «Власть труда», оплатил коммуналку, и надо обратно на остановку.
Или же мы торчали на Торговом с девяти утра до часу дня, а то и до без четверти пять (до отхода дневного и вечернего автобусов) – продавали викторию, помидоры, другие, как я вычитал в одной старой книге, «огородные произрастания».
Занимали разные прилавки – мама в одном месте, я в другом, отец в третьем. Зачем?.. Впрочем, об этом я подробно написал в повести «Золотые долины», а снова перебирать нашу технологию торговли сейчас тошно. Кончился этот тридцатипятилетний, начавшийся еще в Кызыле марафон, и ладно…
Иногда торговля шла хорошо, случалось – вяло. Но никогда не получалось так, чтобы за полчаса до отхода автобуса (дневного или вечернего, не важно) ничего не оставалось. Стояли до последнего, а потом бегом по магазинам за самым необходимым – и к остановке.
И возвращался из Абакана от друзей я обычно тоже впритык к автобусу в деревню. Приходилось лихорадочно покупать заказанные мамой продукты.
В общем, появился этот самый условный рефлекс торопиться. И сегодня утром я зачем-то торопился. Ни яиц не купил, ни помидоров, ни сметаны, ни кефира. А если утром не поем кисломолочного или яиц, потом весь день в желудке как камень и изжога печет.
Да и чем сейчас обедать? Пелядь чистить, есть с хлебом? Обопьюсь потом. Баранину варить? Долго. Надо в магазин.
И сам от себя стараюсь скрыть – не только за яйцами, сметаной и прочим надо. Уже сейчас тянет выпить, а вечером потянет непреодолимо.
В серванте, знаю, стоит бутылка с водкой на донышке – каждый раз оставляю чуть-чуть, загадываю, что допью, когда вернусь. Но там именно чуть-чуть. Только раздразнит.
И я переодеваюсь в джинсы, приглаживаю волосы. Выход за калитку здесь всегда событие. Мама велела туфли влажной тряпочкой протирать.
Прячу ноутбук и сотовый под матрас, снимаю с вешалки клетчатую сумку. Не баул, но вместительная, приличная. С ней мама уезжала в больницу. Халат, шаль, лекарства, мыло, кружку, зубную щетку, рулончик туалетной бумаги я вытряхнул весной в пакет и стал ходить с сумкой в магазин.
Никогда до осени прошлого года я не бывал в центре деревни так часто. Нет, бывал, бывал – осенью девяносто третьего, когда работал учителем. Жутковатые, не вполне реальные, необычные два месяца моей жизни.
Двадцатиоднолетний человек с несданной первой же сессией пединститута ведет географию и историю. На переменах перекуривает со своими учениками за школьной кочегаркой… Если бы девчонки из седьмого класса не очень меня доводили, я, может, и не уволился бы. Окончил бы пед в Абакане заочно, получил бы дом-квартиру здесь, в деревне (тогда было еще казенное жилье для учителей), и так бы и работал сельским учителем. Странноватым, попивающим, но любимым учениками. Рассказывал бы о своей недолгой жизни в Ленинграде, о поездке оттуда в Москву на два дня, о Карелии, о том, как ехал со службы четверо суток сюда, в нашу Сибирь. Не просто бы, конечно, рассказывал, а увязывал с историей, географией, проводил мысль, какая у нас большая и разнообразная страна.
Но девчонки из седьмого класса меня буквально травили, и я уволился. Узелок, который мог бы связать меня с деревней, расплелся. Один из нескольких, готовых было затянуться за эти три года здесь.
Кстати,
