был готов лезть в контейнер, как из-за поворота дороги вылетел черный джип. Свет фар скользнул по мне и на мгновение ослепил.
Машина остановилась неподалеку, и из нее вышли трое. «Ну, это явно братва, – подумал я. – И какого рожна им здесь нужно?» Все как один коренастые, в кожаных куртках, стояли и ждали кого-то. Один из них все поглядывал на часы и ругался:
– Ну и где, блин, эти козлы? Забили стрелку на два – а уже четверть третьего!
Эта бритоголовая троица мне кого-то напомнила, словно я уже с ними встречался. Меня они не замечали – я для них был таким же отбросом, как и содержимое мусорных баков.
Послышался шум еще одной, приближавшейся из-за поворота, машины. Троица в кожанках как-то враз напряглась.
– Наконец-то нарисовались… – пробормотал самый нетерпеливый.
Подкатил точно такой же джип. Не глуша мотора, он притормозил, дверь открылась, на дорогу осторожно спустилась нога в черной лаковой туфле, потом раздалось два хлопка – и машина, взревев, унеслась по ночному шоссе.
Произошло все так быстро, как будто приснилось: и черный лоснящийся джип, и нога в черной туфле, брезгливо коснувшаяся обледенелой дороги, и хлопки выстрелов. Вот только один из троих уже не стоял, а лежал, и было видно, как снег под ним быстро темнеет. Двух его спутников словно ветром сдуло: я так и не понял, куда они подевались.
Не знаю, зачем я туда побежал? Сработал, наверное, старый врачебный рефлекс: «Видишь раненого – надо помочь!»
Я выдернул из его брюк ремень – и попытался затянуть жгут на бедре, выше хлюпавшей раны. Парень кричал и пытался меня оттолкнуть – а текло из него, как из поросенка. Нечем было как следует закрутить жгут, да и рана была высоко, почти в самом паху – так что кровотечение, кажется, даже усилилось. «Ну, понятно: вены-то я пережал, а артерий прижать не могу…» Оставалось одно: придавить перебитый сосуд напрямую. И я сунул кулак прямо в теплое месиво из лоскутов кожи, одежды и измочаленных выстрелом мышц.
Кровотечение вроде затихло. Парень тоже затих. Я чувствовал, как в мой кулак толкается бедренная артерия. «Хорошо, если перебита только глубокая, – я с трудом вспоминал топографию магистральных сосудов бедра. – А если общая или поверхностная – парень останется без ноги. Если, конечно, вообще останется жив…»
– Где вы там прячетесь, мать вашу?! – крикнул я в темноту. – Что же вы, ссыкуны, своего кореша бросили?
Из придорожной канавы, оглядываясь, наконец вылезли эти двое. Грязь стекала с их кожаных курток.
– За с-сыкуна ответишь, – пробормотал, заикаясь, один.
– Ишь ты, смелый стал! – хмыкнул я. – Ну-ка, быстро: в машину его!
Спотыкаясь и огрызаясь один на другого, они понесли раненого к машине. Я старался, шагая за ними, не отпускать свой кулак: потому что, едва нажим становился слабее, кровь текла снова.
Кое-как разместились на заднем сиденье.
– Ну и куда теперь? – спросил тот, кто уселся за руль.
– Как куда? До ближайшей больницы.
– До какой, б-блин, б-больницы? – закричал другой, нервный. – Валет полгода как в розыске. Засветится – ему сразу хана!
– Значит, сдохнет ваш кореш.
– Я т-те дам, сдохнет! Я с тебя, с-сука, шкуру спущу!
– Штаны сперва выстирай – ты уж, небось, обмочился.
Заверещав, этот нервный придурок хотел ударить меня, но его схватил за руку тот, кто сидел за рулем.
– Оставь его, псих! Ты же видишь: он знает, что делает, – водитель посмотрел на меня с уважением. – Ты кто, мужик? Фельдшер, что ли?
– Я доктор.
– Ишь ты! А чего, ну, в прикиде таком? Натурально – бомжара…
– Долго рассказывать.
– Ясно… Слушай, док: нам в больницу нельзя. Засветится – крышка Валету. Давай-ка я вас к Анатолию отвезу – у него есть, кажись, кой-какой инструмент. Ну, бинты там, зажимы…
– Вези куда хочешь – только быстрее!
LII
Сколько мы ехали, сказать трудно. Мое внимание было занято раненым, и за дорогой было следить недосуг. Парень то что-то мычал, то опять отключался. На его заострившемся сером лице уже проступала та смертная маска, которая говорит о серьезной кровопотере.
Да и какое мне, в сущности, было дело до того, куда ехать? Уж если я хотел ночевать в мусорном баке, да и вообще не собирался на этом свете задерживаться, то не все ли равно, где я окажусь? «С этим парнем вот только б успеть разобраться, – думал я, меняя свои затекавшие от напряжения руки на его окровавленном, липком бедре. – Дураку и всего-то лет двадцать, не больше…»
Зарулили в ворота какого-то особняка. Громкий голос скомандовал:
– Выноси!
Наверное, это и был Анатолий, хозяин: такой же крепыш, как и все эти парни, но с неожиданно умным выражением глаз. Его здесь все слушались с полуслова, и, когда он скомандовал: «Так, все лишние – вон!» – то двор опустел.
– Куда Валета тащить? – спрашивал, озираясь, водитель.
Нам показали. Я старался не отставать, чтобы не ослаблять нажим кулака. Мы спустились в подвал, в хорошо освещенную комнату с биллиардным столом.
– Вот сюда, на диван, подойдет? – спросил у меня отдувавшийся, мокрый от пота водитель.
– Нет, удобней на стол. Заноси, заноси! – подгонял я нерасторопных парней.
Тут только хозяин, спустившийся следом за нами, рассмотрел меня и спросил с изумлением:
– Ё-моё! А это еще что за пугало?
– Это не пугало, – отозвался водитель. – Ты не поверишь, Толян: это доктор.
– Не бреши!
– Чтоб я сдох! Он чего-то там в ране, видишь, прижал – а то бы Валет уж давно ласты склеил…
– Значит, это лепила? – с недоверием хмыкнул хозяин. – А чего ж он в лохмотьях?
– А ты разве не знаешь, Толян, как у нас медики бедно живут? – захохотал водитель.
Заржали и все, кто здесь были, кроме меня и раненого.
– Нечего зубоскалить! – крикнул я им. – Нужно воду, бинты, инструменты.
Меня послушались и засуетились. Пока я обрабатывал руки, прижимать рану – через сложенное полотенце, быстро темнеющее от крови, – я поставил водителя. Он побледнел, и рука его мелко дрожала.
– Не бзди! – подбодрил я его.
На руки мои, на отросшие черные ногти было страшно смотреть. Маникюрные ножницы тут же сломались – пришлось взять другие, побольше. Потом я
