резкая перемена декораций не произвела особого впечатления.
Анатолий был этим, кажется, разочарован: он рассчитывал, видно, меня поразить. На следующий день он устроил мне что-то вроде экскурсии по особняку, показав тренажерные залы, бассейны, солярий и сауну.
– Что скажешь, док? – спрашивал он. – Хорошо я живу?
– Живешь ты херово, – отвечал я ему напрямик.
– Почему? – изумлялся хозяин. – У меня же все есть!
– Да нет у тебя ни хрена… Разве это, – обводил я рукою вокруг, – чего-нибудь стоит? Ведь это все прах…
Анатолий посмеивался – чего, дескать, стоит мнение нищего? – но я чувствовал, как он был уязвлен. А чего б он хотел? Что я буду, как все остальные, лизать ему задницу?
Хозяин вертепа представлял из себя тот тип нового русского, который, разбогатев на криминальных делах, теперь решил вести жизнь легального бизнесмена. Он занимался оптовой хлебной торговлей (к особняку день-деньской подъезжали фуры с дрожжами, зерном и мукой), и, кроме того, он вбивал свои деньги, которых, по всему судя, у него было, как у дурака махорки, в обустройство особняка.
Но о том, что же именно нужно для полной, насыщенной жизни, представление он имел очень смутное – и поэтому наполнял свой дворец чем ни попадя. Биллиард? Ну, давай биллиард – как-нибудь погоняем шары… Тренажерные залы? Давай сразу два – в одном не поместятся все тренажеры. Солярий? Пусть будет солярий. Тир? А как же без тира – нельзя же совсем позабыть криминальное прошлое…
– У тебя, Анатолий, хоть дети-то есть? – как-то спросил я его.
– Дети? Есть, как не быть. – Анатолий вздыхал. – Сын и дочка, от первой жены.
– Ну и где же они?
– Далеко… Ладно, док, не трави мне душу! Иди-ка вон лучше Валета перевяжи.
– Об этом-то я не забуду, не бойся…
На перевязках мне помогала Любаша, смазливая бойкая девка. Она раньше работала медсестрой, потом перешла в проститутки, потом стала жить в этом особняке – в роли не то массажистки, не то содержанки хозяина.
– А чего здесь не жить? – щебетала она, подавая мне инструменты. – Толян мужик добрый, башлей не жалеет. Опять же, почти каждый вечер гости бывают.
– Такие гости – как в горле кости, – рычал, стиснув зубы, Валет. – Док, а полегче нельзя? Я же все-таки не из железа…
– Терпи! – покрикивал я на него. – Раз болит – значит, ткани живые…
На перевязках внимание Любаши больше привлекала не рана, а фиолетовый фаллос Валета, который контузило выстрелом.
– Ух, ты! Прям как у негра! – захохотала Любаша, увидев его в первый раз. – Вот так баклажан!
– Ты, что ль, видала у негров? – пробормотал смущенный Валет.
– А то! Я, Валетик, видала такое, что тебе и не снилось.
– Хватит болтать, – обрывал я Любашу. – Подай-ка мне лучше турунду с перекисью.
– Готово! – Любаша мгновенно протягивала, что я просил. – Что, доктор, не позабыла я, как надо работать?
– Не позабыла, – работать с этой веселой и бойкой девицей было приятно. – Может, вернешься опять в хирургию?
– Да что я, док, с дуба упала? – смеялась Любаша. – Я ж теперь за одну ночь заработаю столько, сколько в больничке за месяц. У вас в хирургии одно хорошо: молодые врачи…
LIV
Около двух недель я наблюдал жизнь вертепа. Вернее сказать, здесь шло сразу несколько жизней. Бизнес, тот двигался сам по себе: фуры с зерном приходили, стояли какое-то время на площадке позади особняка, а потом уезжали в неведомом мне направлении.
Обслуга, которой здесь было немало, – все эти дворники, горничные, истопники, повара – жила тоже своей, почти незаметной для прочих жизнью. На кухне, к примеру, свет не гасили ни ночью, ни днем – потому что едва ли не круглые сутки там шла стряпня.
А у охраны хозяина – у полудюжины крепких парней, которые сопровождали Анатолия на всех его выездах, – у них был свой режим суток. Охрана вставала поздно: хорошо, если их день начинался с полудня, – и начинался он с тренировки в атлетическом зале. Конечно, этим парням надо было держать свое тело в порядке: это же был их рабочий, можно сказать, инструмент.
Меня как-то позвали посмотреть одного крепыша, подвернувшего стопу – и потом еще несколько раз я, по просьбе хозяина, присутствовал на тренировках. Тяжелое, надо сказать, это было зрелище. Уже один запах пота, пропитавший спортзал, вызывал резь в глазах и желание выйти да подышать свежим воздухом.
Тренажерный зал был битком набит разными приспособлениями – штангами, стойками, тягами, поршнями, блоками, которые, громыхая, скрипя и сверкая, ходили вверх-вниз и создавали поэтому впечатление не спортивного зала, а заводского цеха. Лоснящиеся от пота тела были словно распялены на всех этих лязгавших, мерно двигавшихся механизмах: здесь шел непрерывный процесс обработки живой человеческой плоти. Бугры мышц округлялись и опадали, дыхание туго рвалось из напрягшихся губ, на руках и на шеях вздувались вены. Казалось, людей здесь пытают и вот-вот их тела расчленят на отдельные части – на руки и ноги, на бицепсы-трицепсы. Да уже и сейчас я здесь видел как будто не целых людей, а продукты их полураспада.
«Разве это спортзал? – думал я, глядя на потных, распятых под штангами, шумно пускающих газы парней. – Нет, это фабрика плоти… И чем больше ее производится здесь – тем меньше места остается душе…» Словно работала огромная мясорубка – ее поршни ходили вверх-вниз, стойки звякали, тяги скрипели…
Аппетит, нагулянный на тренировках, был, видимо, зверский – и охранники ели так много и жадно, как будто последний раз в жизни. Главным продуктом здесь было, конечно же, мясо. И странное чувство порой посещало меня, когда я видел чью-нибудь мускулистую руку, лежащую, с вилкою в пальцах, среди жареных груд того мяса, которое поглощали жующие рты. Казалось, что голая эта рука есть всего-навсего блюдо из мяса, есть то, что вот-вот будет тоже ухвачено в крепкие зубы – то есть мне представлялось порой, что участники пира пожирают самих же себя…
– Что, док, не ешь? – спрашивал кто-нибудь, утирая рот тылом ладони. – Или, может, объедки на свалке вкуснее?
Весь стол начинал хохотать, а я удрученно смотрел на их потные лица, жующие рты и никак не мог встретить глаз – хоть бы чьих-нибудь
