оттирал руки обувной щеткой, обильно намылив ее – но в кожу пальцев грязь въелась намертво. Плохо было и то, что пальцы почти потеряли чувствительность. Но других, новых рук мне взять было неоткуда.
– Перчатки найдутся? – спросил я хозяина. – Тащи сразу несколько пар.
Принесли и перчатки, и ящик с отличными инструментами: откуда-то здесь оказался армейский набор. В нем были зажимы и ножницы, зонды и скальпели, иглы Дюшана и крючки Фарабефа. С такой укладкой можно было развернуть медсанбат.
– Ну что, поехали? – пробормотал я, подходя к столу. – Давненько, давненько я не брал в руки шашек…
Одежду с раненого срезали, как я приказал. Зеленое биллиардное сукно уже почернело от крови.
– Да, сукнишко попортили… – бормотал я, осторожно приподнимая над раною полотенце.
Сначала мне показалось, что кровотечение остановилось: в месиве сгустков и мышц алой крови не прибавлялось. Но уже через пару секунд выбило тромб из артерии – и в лицо мне ударила кровяная струя!
– Ч-черт! – крикнул я.
Краем глаза я видел: отпрянули все, стоявшие рядом. Хорошо, я держал наготове зажим – и защелкнул его как раз там, откуда била струя. «Интересно, что я схватил? – пронеслось в голове. – Хорошо, если можно будет просто перевязать. А с сосудистым швом не управлюсь – уже руки не те…»
Убрав сгустки, я нашел и другой конец перебитой артерии: из него текло не так сильно, и я смог рассмотреть рану внимательней. Кажется, это все же была глубокая бедренная артерия – то есть перевязка ее не должна была вызвать гангрены. «А там – кто его знает? – думал я, продолжая сушить и разглядывать рану. – В этом месиве черт ногу сломит. Надо расшириться, сделать ревизию…»
– Новокаин, шприцы есть? Тащите!
Здесь было все, чего ни попросишь, – и приказы мои исполнялись мгновенно. Обколов рану новокаином, я широко рассек кожу до самого паха. Рана расширилась раза в четыре.
– Ты чё, мужик, охренел? – возмущенно воскликнул кто-то, сопевший у меня за плечом. – Гадом буду: он хочет Валета зарезать!
– Не гунди! – оборвал я его. – И не дыши над ухом: мешаешь!
Оперировать без помощника было трудно, и я поставил держать крючки одного из этих парней.
– Хоть какой-то от вас будет прок, – бормотал я, выделяя бедренные сосуды.
– Только не грохнись в обморок! А то знаю я вашего брата: с виду вроде здоровый мужик, а чуть крови понюхал – и лапки кверху…
Руки мои, как ни были покалечены, все же помнили, что и как надо делать. Словно у рук была своя память, и в ней все былое хранилось надежнее, чем в прохудившейся голове. Вот только распухшие, огрубелые пальцы с трудом пролезали в кольца зажимов и ножниц, и двигалось все еле-еле, словно работал не я, а неловкий стажер.
Наконец бифуркация бедренной была выделена, и я с облегчением убедился, что зажим лежит на глубокой артерии – той, которую можно перевязать. С лигатурой возился долго. Пальцы плохо чувствовали натяжение нити, и я дважды порвал капрон. Только с третьей попытки лигатуры легли так, как нужно. Потом еще долго копался в размочаленных выстрелом мышцах. Вообще этот парень был очень мясистым, как и все коренастые эти ребята. «Похоже, они из одного только мяса и состоят, – думал я, сводя рану редкими швами. – Одно слово: бычки!»
К концу операции раненый, как ни странно, был еще жив.
– Ну, как он? – спросил Анатолий, хозяин. – Еще поживет?
– На все воля Божья, – ответил я так, как всегда отвечал на такие вопросы.
– Что ему нужно? Ты говори, мы достанем.
– Ему бы покапать, – сказал я, снимая перчатки. – Полиглюкин найти сможете?
– Нет проблем! Эй, ребята, в аптеку, за этим, как его… полиглюкином!
Скоро стояла капельница, струйно лился раствор – правда, вены так спались, что я еле-еле сумел их найти – и раненый наконец-то очнулся.
– Что это было? – прошептал он сухими губами.
– Ты, Валет, с того света вернулся, – негромко сказал, наклоняясь к нему, Анатолий. – Вон того, бородатого, благодари…
– А кто это?
– Хрен его знает, говорит, что лепила.
И Анатолий похлопал меня по плечу:
– Ты, мужик, молодец. Мы в долгу не останемся. За Валетом теперь, я так понимаю, надо смотреть – ну, всякие там перевязки, уколы… Вот у нас пока и поживешь, а там будет видно.
Я был не против. Да и раненого мне было жаль. Это уж дело известное: если кого оперировал – то он становится кем-то вроде родного. Вот и на этого парня с заострившимся бледным лицом я смотрел сейчас как на собственного ребенка: хотелось и обругать его, и пожалеть, и помочь дураку. Валет разглядывал всех так удивленно, растерянно, словно только что вновь появился на свет и не мог понять: кто есть кто в этом мире?
– Ладно, хозяин, – сказал я Анатолию. – Покажи, где мне помыться да куда потом кости бросить. Хорошо бы еще одежонку сменить: а то я, видишь сам, обносился…
LIII
«Вот это попал: с корабля да на бал! – думал я, опускаясь в горячую ванну размером с бассейн. – А ведь собирался спать в мусорном баке…»
На мое отощавшее тело было страшно смотреть: словно не человек, а обтянутый кожей скелет шевелился под слоем голубоватой воды. «И в чем только душа держится?» – с изумлением разглядывал я самого себя. Ведь мы, бомжи, практически не видим себя обнаженными, и облик собственного тела нам чаще всего неведом. Это разве уже после смерти бродяги похмельный прозектор, вскрывая оттаявших из-под наста «подснежников», увидит бомжовские голые мощи. А так – мы живем, не снимая просаленной и пропотевшей одежды, которая стала нам чем-то вроде второй, дополнительной кожи.
После купания мне, по приказу хозяина, выдали стопку рубашек и брюк и еще длинный махровый халат.
– Ты, док, похож на восточного звездочета! – захохотал, увидев меня, Анатолий. – Настоящий старик Хоттабыч!
Постояв перед зеркалом, я согласился: похож. Роскошный халат составлял странный контраст с изможденным лицом: я смахивал одновременно на шаха и на бухарского нищего.
Роскошь, в которой я вдруг оказался, – да еще после жизни на свалках, вокзалах и в подворотнях – могла бы, наверное, и повредить чью-нибудь неокрепшую психику. Но на меня
