на меня, скорчив жалобно-нежную гримаску. Ее отец, до того погруженный в свои бумаги, спрятал их и тоже выражал откровенный интерес. Вики под звон украшений метнулась поближе и опять уселась на полу, чтобы все слышать. «Не позволяй сладким речам обмануть себя. Беги, пока не поздно!» Я был на волосок от того, чтобы так и поступить, но тут произошла совершеннейшая, нелепая мелочь, имевшая, однако, трансцендентальное значение и приведшая эту историю к неожиданному финалу.
46
Все с вниманием ждали, когда я заговорю, кроме девушки в желтом, шептавшей что-то словоохотливому сорокалетнему типчику. Вики повернулась и призвала болтунов к порядку. Их головы отстранились друг от друга, но девушка не успела договорить и, чтобы не бросать беседу незавершенной или из желания оставить последнее слово за собой, произнесла быстро шепотом, но достаточно громко, чтобы это услышали все остальные: «А я верю, что у человека могут быть сверхъестественные силы!» Еще не закончив своих слов, она осеклась, словно испугавшись сказанного.
Повисла тишина, сама по себе подтверждавшая злую шутку, заговор собравшихся против меня, тишина, в которой слышны отголоски самых потаенных мыслей. В моей голове словно вспыхнул свет! Если Пепита раскрыла своим друзьям мой секрет, то, что я поведал ей полушепотом про жившую во мне с детства сверхъестественную силу, то, что предназначалось только ей и никому другому, становится понятно, зачем они собрались. Гости сами выдали себя. Я посмотрел на Пепиту, и она опустила глаза, почувствовав мой взгляд. Потом они попытались сделать вид, будто ничего не произошло, чем только подтвердили свою виновность. Пепита произнесла: «О чем это вы?» Словоохотливый типчик, отличавшийся быстротой и остротой ума, тут же ответил: «О магическом реализме». «Да! — тут же радостно, чуть ли не восторженно вскрикнула девушка в желтом. — О влиянии магического реализма на рассказ Марсьяля». И собравшиеся сразу же принялись на все лады расхваливать это проницательное замечание. Посыпались имена и названия произведений, примеры, перечисление эпох и стилей. Больше всего при этом старалась именно Пепита. Вот так. Почувствовав, что придуманного мало, чтобы скрыть свою оплошность, Пепита невинно спросила меня, словно случайно вспомнив об этом в нужный момент: «Марсьяль, ты же вроде говорил, что обладаешь какой-то сверхъестественной силой, нет? Может быть, потому-то у тебя и появилась склонность к магическому реализму?»
Послышались сдерживаемые смешки и радостный шепот. Начались споры о тех, кто двигает силой мысли стаканы и стулья, гнет проволоку, общается с другими людьми на расстоянии. Кто-то из скептиков вставил, что такие вещи неплохо бы увидеть своими глазами. Все дружно поддержали его с детской радостью, кто-то даже попытался аплодировать. Слушая их, я не спеша, шаг за шагом, подошел к трону, встал за ним и положил руки на его спинку. Теперь я точно знал, зачем Пепита пригласила меня к себе домой: похвастаться мной своим друзьям. Я был ее трофеем, ее подарком четверговым сборищам. Невероятный тип, наверное, сказала она им: скотобоец, писатель, философ, человек без образования, но с очаровательно наивной культурой, да еще и утверждающий, что обладает сверхъестественной силой, позволяющей ему уничтожить любого силой мысли. А еще он до сих пор всерьез воспринимает вопросы чести и влюблен в меня, подобно героям из дамских романов.
Как же я не увидел такой примитивной ловушки? Неужели меня настолько сильно ослепила моя страсть к Пепите? Теперь стало понятно, что царапнуло меня в начале, когда я остановился в дверях гостиной и все обернулись ко мне с каким-то нездоровым любопытством, едва прикрытой снисходительной симпатией к человеку из заведомо низшего общества. «Ты просто юродивый, которого господа пустили за свой стол в праздничный день». Пепита почувствовала, что я раскусил ее игру, мы обменялись с ней взглядами, долгими пристальными, и снова остались вдвоем среди толпы, но соединила нас не любовь, как мне подумалось при нашем первом знакомстве, а внезапная чистая неприязнь друг к другу. Именно ее стрела пронзила наши сердца. Именно такая была уготовлена нам идиллия.
Здесь читатель, возможно, задастся вопросом: что в этот момент одержало во мне верх — трусость или безрассудство? Устроил ли я скандал, накричав на остальных гостей, оскорбив, обвинив их во всех смертных грехах, надавав им тумаков и разломав мебель, или же смиренно, не выпуская рвавшейся наружу ярости, принял предложенную роль шута. Ранее отмечалось, что человек я несмелый, хотя и не трус, поэтому и оказался на ничьей земле, ровно посередине между насилием и покорностью, решив избрать оружием для последней дуэли красноречие. Буря ярости и отмщения разразится позже, пока же меня накрыло удивительное спокойствие. Я наконец-то твердо стоял на ногах. Сюжет представления стал мне понятен, очевидна была и отведенная роль. Я олицетворял собой воплощенную невинность, не запятнанную грехом. И мог блистать на фоне остальных. Я даже гордился, что сумел испытать романтическую любовь былых веков. Чувствовал себя тем самым идеалистом, мечтателем с развевающимся на ветру кашне и взъерошенными волосами, который бродит среди руин по краю бездонной пропасти. Мне воздалось за самопожертвование ради любви: я почти физически чувствовал, как высокая бесконечная любовь к Пепите превращается в ненависть и презрение. А ненависть делает меня сильным и будит моего внутреннего зверя. Думаю, именно в этом скрывался источник спокойного достоинства, с которым я ответил обидчикам.
Впоследствии другие гости скажут, что Пепита ничего не говорила им о моих сверхъестественных силах, что они просто смотрели на меня и ждали, пока я расскажу о своей философии, что их искренне интересовали мои идеи, о которых Пепита сообщила в общих чертах, причем без малейшей издевки. «Что такого в том, чтобы попросить человека поделиться своими взглядами? — возмущались они, прикрываясь этим, казалось бы, неоспоримым аргументом. — Тем более на встрече, где собираются именно для того, чтобы обменяться мнениями по различным вопросам и подискутировать?» И все хором клялись и божились, что совершенно не поняли того, что произошло далее.
Но я прекрасно распознавал их темные тропинки, понимал, что они уготовили мне роль шута. Я мог читать их души или, скорее, выражения их лиц. А на них проступали страх, смятение и ужас актера, внезапно забывшего свою роль. Я знаю, о чем говорю. Какое-то время я смотрел на них, сидящих в полной тишине, потом подошел к столу с напитками, смешал новый стакан джин-тоника, делая все спокойно, без спешки, а затем медленно и уверенно, как диктовала моя роль, сел на трон. Опустил голову на грудь и собрался. Все, вероятно, решили, что это была преамбула к философскому выступлению.
Так оно и оказалось. Я
