время в комнату вошла нянька и внесла два подноса с бутербродами с сыром, мясными нарезками, колбасами и тому подобным. Не знаю, как ей это удалось, но она легко нашла для них место. Когда она проходила мимо тетки, та сделала ей какой-то знак. Нянька нагнулась к ней, и тетка, отгородившись рукой, шепнула ей что-то на ухо. В следующее мгновение обе повернулись ко мне и посмотрели с глубочайшим упреком, если не с отвращением. «Возможно, это опять ваши штучки, злые домыслы, как в других случаях, о которых вы уже нам рассказывали», — встрянет тут доктор Гомес или какой-нибудь вредный читатель. Нет. Я был не единственным, кто перехватил этот взгляд: отец Пепиты тоже заметил его и удивленно поглядел на двух женщин. Тогда тетка встала, подошла к нему и прошептала что-то на ухо. После чего он с некоторым усилием повернулся и посмотрел в мою сторону. Так что судите сами, ошибался ли я в своих предположениях или нет. Все эти мелочи в сочетании с растущим ощущением, что против меня что-то затевается, мешали мне следить за ходом беседы, казавшейся все более и более рваной. Как минимум трижды все собравшиеся разражались дружным хохотом. Я смеялся вместе со всеми, не зная над чем, чтобы не привлекать внимания. В какой-то момент Пепита обернулась ко мне, вероятно, удостовериться, смеюсь ли я вместе со всеми, и показала на подносы с закусками, но я отказался, продемонстрировав свой стакан. Разумеется, Вики тут же повторила предложение Пепиты, но с таким напором и энтузиазмом — не хватало только, чтобы к перезвону ее украшений добавились свист и стук кастаньет, — что некоторые из гостей исподтишка уставились на меня, чтобы увидеть мою реакцию. В ответ я довольно грубо отмахнулся.
Перечитывая последние страницы, то и дело представляю себе, как читатели примутся возражать: «А может, вы весь вечер думали обо всякой ерунде только потому, что на большее вас просто не хватило? Весьма странно, чтобы столь образованные и чуткие люди не высказали за все это время ни одной интересной мысли или замечания, не привели тонких и продуманных аргументов или острого комментария, а ограничились лишь пустыми банальностями. Может, это вы пусты и банальны?» Отвечу так. Во-первых, люди культурные, и даже более чем, но уставшие или заскучавшие от своей воспитанности, часто разбавляют ее различного рода вольностями. Во-вторых, темы не цеплялись друг за друга и не получали должного развития потому, что представляли собой аперитив или закуску. Своего рода прелюдию, чтобы убить время до основного блюда, роль которого, по всей видимости, играл я. И, в-третьих, не исключено, что читатель прав. Возможно, любовь застила мой разум и заставила его огрубеть, или причиной всему был джин-тоник и страх стать посмешищем, жертвой плетущегося заговора… Или упадок духа и смятение, в котором я пребывал… Или все пять чувств, обостренные страхом… Как знать, как знать. И все же я настаиваю на сказанном.
И еще пару слов перед тем, как дойти до сути моей истории и покончить с ней раз и навсегда.
Кто-то спросил у Пепиты, много ли она рисовала в последнее время. «Я что-то совсем разленилась», — ответила она, скорчив гримаску. И этого было достаточно, чтобы все заговорили о лете, лени и отдыхе.
Пепита попросила Фиделя сыграть что-нибудь. Он стал отказываться, она посмотрела на него нежным молящим взглядом, он достал из футляра скрипку, протер ее замшевой тряпочкой, приложил к плечу и сыграл одну ноту, тетка тут же продублировала ее на пианино. Настроив инструмент и тепло переглянувшись друг с другом, они принялись играть ритмичную романтическую мелодию. Скрипка вела, пианино следовало за ней. И так же, как когда говорил отец Пепиты, повисло уважительное молчание.
Я не понимал, что обо всем этом думать и какова моя роль в разыгрываемом представлении. Зачем Пепита пригласила меня? Зачем? Только для того, чтобы я молча смотрел и слушал? Нет, здесь таилось что-то еще, чего мне никак не удавалось разгадать. Из моей задумчивости меня вывело то, что некоторые гости начали улыбаться, смотреть куда-то вниз, иногда отклоняясь в сторону, чтобы лучше видеть происходящее. Это был теткин кот, здоровенный серый ангорец по кличке Каракуля. Привлеченный музыкой или запахом закусок, он медленно шел по гостиной и терся о ноги присутствовавших.
Музыка закончилась, последовали аплодисменты и восторженные крики. Затем кто-то сказал, что телу тоже необходима пища, и гости принялись передавать из рук в руки подносы. Кто-то зажег свет и открыл окна. На улице стояла удушливая темнота, чувствовалось, что вот-вот разразится гроза. За едой все говорили о еде. Пепита и Вики в очередной раз предложили мне перекусить, я в очередной раз отсалютовал им стаканом, давая понять, что мне достаточно выпивки. Сделав глоток, я снова погрузился в свои мысли. Но при этом все равно слышал гомон собравшихся. Теперь они говорили о съедобных насекомых. Прозвучали непременные в таком разговоре банальности. И вдруг раздался громкий и звонкий голос Пепиты: «Уверена, что у Марсьяля найдется что сказать по этому поводу», — и тут же все повернулись ко мне с улыбчиво-заинтересованными лицами.
Я спокойно посмотрел на них, охватив взглядом всех одновременно. Как это не раз случалось за мою жизнь (хотя сейчас все было слишком реальным), мне показалось, что я в театре, на сцене. Я — актер, а все остальные — зрители, ожидающие, когда начнется спектакль. Вот только эту роль я уже играл. И теперь, по прошествии многих лет, меня снова вызывали на подмостки, чтобы насмеяться надо мной, публично запятнать мою честь. Я сказал сам себе: «Спокойно, малыш, спокойно. На этот раз ничего не случится. Теперь я с тобой и защищу тебя, не позволю этим комедиантам навредить тебе».
45
«Марсьяль очень любит насекомых», — сказала Пепита. Послышались смешки и шепот. Как выяснилось почти сразу, все собравшиеся читали «Мою малую фауну». И в этом-то и кроется самое странное и непонятное: все они, без исключения, прочитали мой рассказ. А ведь для этого (следите внимательно) Пепита должна была снять с него копии и раздать их всем присутствовавшим — телефонные звонки, комментарии, предупреждения, шушуканья, — чтобы они ознакомились с моим текстом перед встречей. Было ли это обычной практикой, или же они расстарались специально для меня?
Но времени проанализировать эту странность как следует мне не дали. Тут же посыпались похвалы: «Очень здорово и необычно!», «Столько нежности!», «Отличнейший слог!», «Похоже на страшную сказку для детей». «Настоящая пародия на „Превращение“ Кафки». «Совершенно невозможно читать эту историю и не
