думать о Кафке, особенно в конце, где главного героя за его заслуги признают насекомым». «Очень грустный рассказ». «Да, но в то же время очень забавный». В последнем они все совпали и тут же принялись вспоминать детали, показавшиеся им комичными: лангуста, мудрых чешуйниц, бюрократов с улицы Пес, путешествие в Бенидорм. Зазвучал радостный смех, типчик за сорок тут же придумал слово «насекомософия» и назвал мой рассказа «фауноменальным». Раздался очередной взрыв смеха от Вики, затем все посерьезнели и сошлись на том, что у рассказа есть двойное дно и что в нем заключено множество смыслов.
Было сказано еще много чего. Я тем временем сделал несколько шагов, чтобы выйти на свет и предстать взорам собеседников. Мне было интересно, говорят ли они всерьез, откровенны ли их похвалы. Или же они пытаются убедить меня в том, что у меня литературный талант, чтобы завоевать мое доверие, усыпить бдительность и заставить без стыда говорить о себе? «Берегись, возможно, они готовят тебе ловушку! И если это так, то за всей этой интригой стоит Пепита, больше некому». И ровно в этот момент я с ликованием понял, что начал ненавидеть Пепиту. Повторю: начал ненавидеть Пепиту. Ее и всех ее прихвостней.
Разумеется, впоследствии все они в голос будут клясться, что мои подозрения были беспочвенны, что им действительно понравился мой рассказ, что меня пригласили без всякой задней мысли и уж точно не затем, чтобы посмеяться надо мной. Напротив, им было по-настоящему интересно познакомиться с тем, кто сочинил столь любопытную историю, тем более что Пепита расписывала им его в самых лучших красках и говорила о нем с симпатией и восхищением. Но я хорошо знаю человеческую душу, изучил в мельчайших подробностях всю требуху этой истории и поведение ее персонажей и потому лучше кого бы то ни было понимаю, что́ произошло тем злосчастным июньским вечером. Я единственный, кто знает все, вплоть до мельчайших подробностей (зашифрованные сообщения, быстрые переглядывания, тайные жесты, издевательский тон отдельных фраз, шепотки, из которых я выхватывал отдельные слова…). Все прочие версии, включая предложенную доктором Гомесом, придуманы постфактум и являются не только неполными, но и откровенно лживыми. Перед вами же не просто достоверное изложение событий, но заявления стороны защиты, свидетельские показания, официальный документ, призванный отстоять мою дееспособность и мою честь.
Меня начал одолевать стыд, я чувствовал, как он вступает в гремучий коктейль с обидой и яростью, но мне удалось дослушать все комплименты до конца и сохранить после них исполненное достоинства молчание. Я даже попробовал изобразить легкую ироничную улыбку. Поскольку никаких комментариев от меня не последовало, Пепита вернулась к теме насекомых. «Марсьяль много знает про насекомых», — сказала она и вспомнила о муравье-бульдоге. Еще одно свидетельство ее дурных намерений, ведь до этого мы говорили о моем рассказе и его литературных достоинствах, и муравей-бульдог был здесь совершенно не к месту. Я продолжил молчать, и тогда Пепита сделала следующий шаг в рамках своего плана и вспомнила далекий день нашего знакомства, загадку про таракана, про то, сколько он может жить без головы или без тела, что это несколько дней… Я притворился, будто толком не помню всего этого, и сразу приметил, что слова Пепиты послужили условным сигналом историку, который не замедлил поинтересоваться, в чем была суть загадки («А что это за история с тараканом?»), чтобы заставить меня разъяснить, о чем шла речь.
Так мы снова вернулись к треклятой, злосчастной истории о таракане. На этой точке мне бы следовало уйти, сорвав с гостей маски при помощи пары коротких и хлестких презрительных слов. Но потому ли, что слов этих я не нашел или все еще не был уверен в очередном издевательстве, либо оттого, что алкоголь толкал меня в водоворот моих желаний, а трусость еще не сменилась безрассудством, я решил подыграть шутке и снова рассказать про таракана. И, разумеется, ошибся, поскольку не помнил, живет ли голова девять дней без тела или тело без головы. Пока я говорил, во мне крепла уверенность, что впереди меня ждет ловушка. Я шептал про себя: «Не торопись, смотри, как будет разворачиваться сюжет. Они и не подозревают, насколько ты проницателен и хитер. Не спеши раскрывать карты. Обмани их. Пусть расслабятся и утратят бдительность». Я увидел, как тетка Пепиты, услышав в очередной раз историю про таракана, встала на ноги, чтобы все окружающие могли видеть ее возмущенное недоумение, хотя впоследствии она утверждала, будто сделала это, чтобы узнать, история ли это или загадка такая. Послышались смешки, поднялся шум, наперсточник, игравший вместо шарика словами, в очередной раз продемонстрировал свое мастерство, и я присоединился ко всеобщему веселью и развел руками, демонстрируя, что сдаюсь.
Затем воцарилась тишина, я ждал, какую новую пакость они для меня уготовили. В дело вступила девушка в желтом, сказавшая как бы случайно и спонтанно: «Рассказ, кстати, вполне себе философский». «Дело в том, что Марсьяль еще и философ», — тут же ответила ей Пепита. Но это еще не все. Оказалось, она поведала им о моих идеях. Я не хотел с ними ничем делиться, аргументировав это тем, что моя философия малоинтересна, но остальные подбадривали меня все как один. И в их многоголосии я услышал притворную похвалу моей теории о том, что такое быть на высоте обстоятельств, моего видения человечества как трагиков и комиков, моих размышлений об оскорблениях и об извинениях как индульгенции, о том, что ненависть способна создать более крепкую и долговечную привязанность, чем любовь, о ненависти с первого взгляда… «Неужели я рассказывал все это Пепите? — думал я изумленно, пока они продолжали болтать. — Что толкнуло меня на это: надежда или безрассудство? И до чего же хорошо она запомнила эту мою исповедь! И как бесцеремонно и предательски поделилась со своими друзьями тем, что принадлежало нам двоим, и только нам двоим!» И вдруг опять сомнение, искушение последней, отчаянной надеждой. А может, она рассказала им обо всем, потому что ей это показалось интересным и достойным того, чтобы поделиться с друзьями?
Мне отчаянно захотелось оказаться дома в одиночестве, чтобы как следует проанализировать случившееся. Все слишком запуталось, и я не понимал, за что ухватиться. Все, о чем я сейчас рассказываю, происходило очень быстро. Гости хвалили меня за необычные, не похожие ни на что идеи и пытались вовлечь в их обсуждение. Я отвечал, что идеи эти были случайным озарением, не имеющим под собой твердой основы. «О многом, честно говоря, я уже и забыл». Но собеседники настаивали на своем. Пепита умаляюще посмотрела
