чувствовал, как моя мысль разгорается, сияя огнем и отбрасывая отблески, подобно рождественской елке. Я буквально светился изнутри. Мне подумалось вдруг, что так чувствуют себя поэты, когда на них накатывает вдохновение. В голове всплывали отточенные фразы, поднимавшиеся из каких-то неизведанных глубин моего духа, сумасшедшие фантазии, случайные слова, словно пытавшиеся что-то выразить и что-то обозначить… Безумные и гениальные мысли, лексические аномалии… Я никогда не испытывал ничего подобного и вряд ли испытаю снова… Последнее чудо роковой высокой любви, которую я испытывал к Пепите.
Наконец я поднял голову, посмотрел вверх, позвенел льдом в стакане и начал говорить. Помню все сказанное, слово в слово, за исключением отдельных смазанных фраз, потому что четыре мобильных телефона тайно фиксировали мою речь, чтобы обессмертить творившееся издевательство и иметь возможность комментировать и высмеивать мои слова в дальнейшем. Еще одно свидетельство того, что остальные гости под руководством Пепиты злоумышляли против меня. Так вот, я выпил и начал говорить. Мне пришло в голову, что у моей речи, как и у моего рассказа, должно быть свое название. Это поможет беспристрастному читателю и доктору Гомесу решить, действительно ли во мне живет философ и прирожденный оратор.
47
ШТУРМ ДОМА ЛЮБИМОЙ ЖЕНЩИНЫ
«Вот он я перед вами, на том самом месте, которое вы, уважаемая публика, досточтимые драматурги и одновременно мои товарищи по сцене, отвели для меня. Наконец настал мой звездный час, час столь желанный и страшный: пришло время продекламировать пространный монолог, который авторы спектакля, что мы сегодня играем, приберегли специально для меня. Знайте, это нелегко. Я смотрю на вас, и дрожь бежит по коже. Смогу ли я оказаться на высоте? По силам ли трагику вроде меня сыграть комедию перед труппой профессиональных комедиантов? Удастся ли мне позабавить вас своими идеями? Ведь речь идет именно об этом: о веселье, смехе, счастье.
Вот он я перед вами, людьми особыми, утонченными, обаятельными, образованными и в высшей степени очаровательными (повторю: очаровательными), людьми, поцелованными звездами, людьми, чья единственная миссия в этом мире — быть счастливыми. Когда вы появились на свет, волхвы судьбы даровали вам не золото, благовония и мирру, а иронию, палиндром и каламбур. Какое удовольствие слушать ваши речи! В них говорит само небо. Я внимаю вам и думаю: „Как прекрасна жизнь! Сколько красоты в каждом ее мгновении! А как они одеты! Какая элегантная небрежность! Не то что все прочие, которым, сколько бы они ни старались, никак не удается вытравить из себя нашего предка, первобытную обезьяну <…> Те, чей потолок, при большой удаче, — это быть чуть элегантнее, скажем, моржа…“
Вот он я перед вами, чудесные создания, прекрасные любимцы богов, которых не настигло библейское проклятие о хлебе в поте лица. Ваша жизнь — сплошь игра и удовольствия. Вы рождены быть счастливыми и для этого собрались сегодня здесь. Забава — ваша суть. Вас забавляет этот мир, созвездия, насекомые. Даже экзистенциальная тоска. Все кажется вам забавным. И я в том числе. Все идет в дело, ничто не вызывает у вас отвращения, вы всеядны, циничны и ненасытны — здесь, разумеется, каламбурщик не упустил своего и вставил: „Скорее, ненажратны <…>“, — вы готовы сожрать все человечество во имя забавы <…> и сегодня за основное блюдо у вас я. Ваша ирония позволяет перемолоть, переварить и усвоить любую пищу. Даже написанный мной рассказ, который дала вам Пепита, моя обожаемая Пепита, показался вам забавным. Вы смеялись над обваренным лангустом, мудростью чешуйниц, бюро на улице Пес и путешествием в Бенидорм. С каким смаком вы обсасывали эти подробности. Потому что вам, уважаемая публика, выдающиеся комедианты, безумно нравятся забавные истории. Они увлекают вас за собой, как лошадки на карусели — детей, поднимая и опуская их в ритм музыки. Серьезные же мысли слишком тяжелы, их нельзя оседлать, но, напротив, приходится тащить на своем горбу. Мой рассказ — комическая история! А я-то был уверен, что придумал самую грустную в мире сказку! Я плакал, когда лангуст прощался со своими друзьями. Я понимаю и разделяю боль этих крошечных существ, преследуемых и презираемых всем миром. Чувствую, как постоянно напряжены их маленькие лапки и антенны, их постоянную готовность бежать, скрываться… Бедняжки, бедняжки! Я был бойцом скота и знаю, о чем говорю. Посмотрите на мои руки и мое лицо, в них вся скорбь этого мира.
Известно ли вам, что, как и у пауков из моего рассказа, у меня каллиграфический почерк? Из меня вышел бы отличный писец для бюро на улице Пес. Но каллиграфический почерк нынче не в почете. Скажу больше, в нем видят что-то подозрительное <…>, воспринимают как пережиток нелепой войны с невежеством отважных бакалавров прошлого. Людей другого времени, вышедших из чрева земного. Это непонятное упорство, готовность корпеть, согнувшись над листом бумаги, как крестьянин с мотыгой в поле <…>, вызывает только смех. Теперь в фаворе плохой почерк, знаменующий торжество сумрачного искусства и путаных идей и суждений. Я настаиваю на том, что закат ясных и стройных речей начался с заката эпохи каллиграфического почерка. Вот вам зародыш одной из моих идей, тех самых, с которыми вы так хотели познакомиться. Возможно, и она покажется вам забавной, не знаю. Впрочем, Пепита, моя дорогая и обожаемая Пепита, которую здесь называют Марисе, Марихо и Мариахо, уже поделилась с вами моими мыслями. К чему же повторяться? Послушайте лучше, что приходит мне в голову прямо сейчас, пока я говорю с вами. Потому что где еще, скажите на милость, как не в театре, можно свободно думать вслух, отпустить поводья мысли, дать слово двоим: себе самому и тому зверю, что живет глубоко внутри и обожает поспорить? Позвольте же мне быть откровенным, как каннибалу среди своих. И разрешите дать имя тому спектаклю, который мы здесь с вами играем. Я назову его „Штурм дома любимой женщины“. Узрите и оцените стратегический замысел штурма: марш-бросок, тактический маневр, развертывание основных сил, бесстрашный наскок, смелость и отвага, и все это без какого-либо иного оружия, кроме слов и моей безграничной в них веры. А сейчас вы увидите, на что я способен, сойдясь с противником лицом к лицу», — и здесь я сделал паузу и обвел всех взглядом в поисках первого соперника.
«Взгляните, к примеру, на эту зрительницу, вон ту сеньориту, что сидит на полу, как собачка. Она не стара и не молода, не красива и не уродлива, привлекательна, но беспола и, возможно, девственна. Кроме того, похоже, состоит в родстве с некоей причудливой, давно
