не иссякнет. Слушайте меня внимательно. Слушайте меня так, словно на голове у вас четырехугольная шапочка и вы заседаете в сенате Венецианской республики. На кону стоит фунт плоти, и нож уже занесен. Говорила ли ты нашим гостям, любезная Пепита, моя графиня, что я был забойщиком скота?»
В этот момент что-то коснулось моих ног. Хозяйский кот пришел поластиться ко мне. Потерся о штаны, поиграл со шнурками туфель и принялся покусывать пятку. Я сбросил его с обуви и, возможно, наступил ему на хвост. Кот жалобно взревел и пулей выскочил из гостиной. «Да как вы смеете?! Варвар! Шут!» — выпалила тетка, почти крича, и вскочила на ноги. И, воспользовавшись выгодной позицией, добавила: «Вы пьяны!», сплюнув эту фразу на пол.
«Слышишь, Пепита? — сказал я. — Они говорят, что я пьян, и это правда. Я пьян с того январского дня, когда увидел тебя издалека среди каких-то странных людей, твой блеск <…> и твою скромную неувядающую красоту… Ах, Пепита, обожаемая моя Пепита, слушай, как любовь и гнев говорят во мне. Смотри, куда завели меня мои неверные шаги. Смотри на меня на этом епископском троне, больше похожем на приспособление для пыток, чем на трибуну оратора. Я любил тебя, Пепита. Мои глаза выхватили тебя из толпы с первого мгновения. Я был пьян чудесами, потому что один твой взгляд, одно твое прикосновение, просто твое присутствие меняли этот мир к лучшему. Ты заставляла сиять все вокруг. И я, чтобы доставить тебе удовольствие, чтобы быть на высоте, пытался казаться лучше, чем был на самом деле. Готовил дома темы для разговоров. Составлял свой букетик из слов и фраз и дарил его тебе на каждом свидании. Ты пробудила во мне жажду быть. Я изучал известных художников, запоминал наизусть умные слова, купил себе новые туфли <…>, притворялся писателем и философом, делал вид, что у меня плохой почерк и богемная душа. Ах, Пепита, когда человек неискренен, но не врет и не притворяется, как это назвать? Впрочем, какой я глупец! К чему давать имя тому, что никому не нужно? А теперь я точно знаю, что притворяться было незачем: ты делала меня лучше одним своим присутствием, превращая в писателя, философа, представителя богемы. Просите, и обрящете. Вот что такое любовь. А ты восхищенно смотрела на меня и складывала губки ротиком а-ля „Мари Клэр“. Отпускала мне все грехи своей улыбкой. И вот, опьяненный и ослепленный любовью, я отважился на искренность и поведал тебе мои самые сокровенные мысли, которые не рассказывал еще никому. Встав на колено, преподнес тебе этот дар в надежде, что ты сможешь сделать лучше и его. Я и подумать не мог, что, вверяя тебе свою честь, приношу ее в жертву. Но ты была так прекрасна…» — и здесь я почувствовал, как что-то коснулось моей щеки. Что-то почти незаметное, но этого было достаточно, чтобы отвлечь меня от моей речи. Пепита слушала меня с полуопущенными веками и приоткрытым ртом, то ли завороженно, то ли восхищенно, то ли испуганно. Я посмотрел на пол и увидел кусочек хлеба. Его кинул сорокалетний типчик, эта просвещенная обезьяна, усевшаяся теперь в позу йога и смотревшая в потолок, шевеля губами, словно стараясь распробовать и запомнить все извивы моей речи.
«Видишь, Пепита, они все еще пытаются посмеяться надо мной. И не смущаются твоим присутствием. Теперь я понимаю трагедию коммивояжера Кафки, внезапно превратившегося в насекомое. Ах, Пепита, моя любовь, моя чаровница, мой сладкий кошмар, мое благословенное сумасшествие, моя злая фея, скажи же им что-нибудь, приди ко мне на выручку, объясни им, кто я. Объясни им, к примеру, что сегодня я задаю планку, а все они стали незваными гостями в собственном доме, чужими среди своих. Встань на мою защиту. Расскажи им, кто этот воин, которого сегодня твои друзья вытащили на сцену, чтобы вдоволь поиздеваться и поунижать его при свидетелях, чтобы те говорили потом, когда поползут слухи: „Марсьяль? Да был такой нелепый, трусливый и бесчестный человечишка. Тот еще дурачок“. Ах, Пепита, душенька, я любил тебя больше всего на свете. Помню, как однажды увидел тебя с твоей сотканной из света улыбкой и сшитой из ветра юбочкой. Такую нематериальную, непорочную, не принадлежащую нашему грязному миру <…>. Ради тебя я вышвырнул в море свои последние гроши и превратился в вульгарнейшего из комедиантов… Ради тебя я по доброй воле вошел в сырой и темный коридор, приведший меня сюда, где ты, мой нежный скотобоец, должна была нанести мне добивающий удар… Ради тебя я даже возлюбил ближнего своего и весь мир… Смотри, Пепита, как я сияю сегодня здесь, перед тобой…» Когда я дошел до этих слов, что-то в самой глубине моей души надломилось, вдохновение иссякло и я вернулся в реальность. И тогда расплакался. Второй раз за взрослую жизнь лицо мое покрылось слезами, и я разревелся перед всеми, как ребенок, вздрагивая, трясясь, вздыхая и стеная, расплакался громким и нелепым плачем, высвободившим весь гнев, обиду, злость и жажду мщения, копившиеся глубоко во мне все эти годы. А затем провалился в транс. Пришло время решительного штурма дома моей любимой женщины.
48
Если до этого момента я рассказывал свою историю спокойно и практически без душевных метаний, как и приличествует человеку с ясной памятью и аналитическим складом ума, то теперь, когда мне предстоит поведать о последнем эпизоде того злосчастного июньского вечера, все будет несколько по-другому. Разумеется, никто лучше меня не знает, что произошло в квартире Пепиты, но время от времени моя память подводит меня, а разум утрачивает ясность, не позволяя отличить правду от полуправды, подозрения от доказательств, реальность от вымысла, подтвержденные факты от озарений и заговоров. И даже моей фантазии есть что добавить по этому поводу. Потому что действительно, как и было сказано позднее, в какой-то момент я утратил ощущение реальности. Меня колотила дрожь агонии. Я закрыл глаза и крепко вцепился в подлокотники своего трона. Мой разум, мое воображение, мои инстинкты, темные силы, гнездившиеся во мне, все то, что составляло мое естество, тайное и явное, естественное и сверхъестественное, сосредоточилось в одной точке на острие копья моей воли и жизненной силы. Моя разрушительная сила не просто явила себя, как в лучшие годы, но вернулась удесятеренной, потому что никогда еще мне не наносили такого оскорбления, при таком количестве свидетелей, так глубоко и так жестоко. Я почувствовал, что вот-вот произойдет нечто ужасное. Увидел в будущем проблески молний приближающейся катастрофы.
Так и
