полотенце повесила на гвоздик и выкинула оранжевые лохмы, чтобы нигде не оставалось следов парикмахерской работы. Голову пострадавшего повязала косынкой.
Мама невнимательно глянула на кровать — лев смиренно привалился к подушке — и спросила вскользь: «Что у него с головой?» Ох, если б она знала, что́ у него с головой!.. Она пожала плечами: «Простудился». К счастью, Лидии было не до льва: личная жизнь, похоже, налаживалась, одиночество шло к концу, и скоро забудется комната в коммуналке, вечно занятая уборная и неприветливая кухня, где у соседки что-то выкипает на плиту.
Ника бдительно проверяла каждый день, быстро ли отрастает новая грива. Что она непременно отрастёт, ни малейших сомнений не было. Каждый день она по нескольку раз отгибала косынку и, поднеся льва к окну, внимательно разглядывала выстриженный затылок. Убеждалась: растёт, вот уже самую капельку отросла. В то же время брало сомнение, поэтому приходилось всё настойчивее себя уговаривать. У людей же волосы растут… Шли дни, морда льва становилась всё печальней, и как-то, меняя наволочку, Лидия смахнула льва на пол. Косынка свалилась.
— Они растут, я вижу! — уверяла дочка, тыча в серую материю.
Мама хохотала.
— Горе ты моё луковое!
…Чудесное время, когда мама была мамой, а горе только луковым.
Парикмахерская машинка куда-то бесследно пропала при переезде. Лев остался живым укором, с выстриженным затылком, а потом тоже пропал. Куда? Куда пропадают вещи детства?..
Про льва Вероника рассказала дочке и сыну, и как же заразительно они смеялись! «Ты действительно думала, что грива отрастёт?» Умные, скептичные взрослые дети. Как им объяснить? Ей и сейчас кажется, что отросла, пусть хотя бы на миллиметр. Живуч ребёнок в человеке.
Расскажи о себе, сестрёнка.
Как рассказать о себе? Прожить легче, чем облечь прожитое в связное повествование, и не потому что жизнь её неописуемо сложна, просто пересказ звучит искажённо, словно знаешь все ноты, но сыграть не можешь. И что расскажет о себе он?
Алик оставался ребёнком очень долго. Его называли инфантильным — все, кроме Полины. Смог ли написать о том жутком дне, ставшем его пожизненным стигматом? Если сумел взглянуть со стороны на себя, перепуганного третьеклашку, и притвориться, что это не он, это другой! — тогда смог. Он признался лет в шестнадцать: «не могу её разгадать».
Ника тоже пробовала. То, что врачи назвали «нервным срывом» и «попыткой самоубийства», нуждалось в отдельной расшифровке и требовало буддистского спокойствия, но захлёстывала злость. Снова встало перед глазами лицо Полины, когда она за руку ввела перепуганного мальчика с крепко прижатым к груди Зайцем.
Алик не плакал, однако сказать ничего не мог и часто судорожно зевал. Он уснул очень быстро и спал подолгу. В школу не ходил. Как объяснил детский невропатолог, шок отступает неохотно. Алик, которого трудно было оторвать от книги, теперь отказывался читать: «Я не умею». Они с Полиной читали вслух, и Ника старалась не смотреть на его правую руку — пальцы вязали узелки, прерываясь, чтобы отрезать кусок нитки. Нитки, нитки, вороха ниток. И заикание, которого он отчаянно стеснялся, слова застревали в гортани и медленно, мучительно выталкивались.
— Теперь у Виктора будут неприятности, — сказала тётка.
— У какого Виктора?.. — Ника не сразу сообразила, о ком речь.
— Это ведь он ей те таблетки выписывал.
Меньше всего Нику волновали неприятности «дяди Вити»; понять бы, что произошло. И главное, зачем?
Многое прошло, отболело, другое не забылось даже в Нью-Йорке, среди собственных перипетий. Расскажи о себе. Что тебе рассказать, Алька? Как непросто взрослели дети в эмиграции? Как я ночами проверяла студенческие работы? Как блёкла близость с Романом, о котором ты ничего не знаешь, блёкла, словно забытый всеми комнатный цветок? Виновата ли в этом одноклассница, внезапно ввалившаяся в их жизнь, или она сама?
Ника не рассказывала Роману о матери, Мишкин ли опыт удерживал. Об её существовании муж и свекровь знали, но тема была не то чтобы запретной, а — необсуждаемой. Закрытая тема перешла в статус забытой. По сравнению с мужем Вероника чувствовала себя девочкой из неблагополучной семьи, как Инка, хотя давно была матерью семейства вполне благополучного — до появления одноклассницы.
Нет, о ней не надо. Ни говорить, ни думать.
…Расскажи о себе. Знал ли брат, почему она стала жить у Полины? Сумеет ли она объяснить? Может, не уйди она тогда, не случилось бы то, что случилось, и не было бы ни шока, ни бесконечных этих нитяных узелков.
Тётка Поля вела себя как обычно: раньше всех вставала, готовила завтрак, уходила в школу, вечером проверяла тетради. Не раз и не два Ника замечала, как взгляд её напряжённо замирает, словно та что-то силится понять. О случившемся не говорили.
Тётка взяла брата с собой в больницу. «Мальчик должен убедиться, что мама жива, тогда шок скорее пройдёт. А тебе сейчас не надо. Потом…»
Она и не смогла бы. Ника не чувствовала ни жалости, ни снисхождения, в ней кипела ярость, которая почти вытеснила боль от слов матери — слов, сделавших невозможным возвращение домой. Думала, что сбежала на время, чтобы не сновать между домом и тёткиной квартирой, ждала момента, чтобы вернуться, но стоило вспомнить «дядю Витю», бережно приглаживающего опушку лысины, его покашливание и ироничное «здравствуйте, девушка», как вскипало раздражение.
Представлялось, что вот так же заходит он и к себе домой — или там не обязательно прилизывать лысину?
Тётка понимала, что Ника приходит к ней, чтобы не идти домой. Не умея лукавить, она спросила в один из вечеров: «Что-то стряслось, золотко?» Ответить было нечего, но как объяснить, что от Витиного приветствия становилось противно? Что холодно бродить с Инкой по осенним улицам или что братишке разрешают гулять допоздна? Что он торчит на чердаке и стал курить? И как ему сосредоточиться на уроках, а ей готовиться к контрольной, если в доме почему-то ходит и говорит назидательным голосом чужой человек, а потом закрывает дверь во вторую комнату? Не выдержала — рассказала про визит жены, как она стояла посреди комнаты, а мать, так и не предложив ей сесть, разглядывала спокойно и беспощадно поношенное пальто с немодным шалевым воротником, и платок, и несчастные перчатки, за которые та держалась изо всех сил.
— Выкини всё из головы, думай об экзаменах. Места достаточно, — Полина кивнула на пустующую бабушкину комнату, — с Лидой я сама поговорю.
Рюкзак остался со времён спортивного лагеря, с ним же Ника ходила в школьные походы. Выгоревший на солнце, с тёмным несмываемым потёком в форме карты Италии, он вместил вещи, необходимые на первое время.
