снимет с нее фирменную упаковку. Еще он думал о своих университетских дурнушках, об их жарких, нагих, целомудренных прикосновениях. Последняя дурнушка была у него два месяца назад, и с каждым днем его фантазии на этот счет, не находя себе естественного разрешения, приобретали все более мучительный характер.
Бобышев думал о жене и четырехлетней дочери, которые ждали его в турском пригороде, Ерхове, в маленькой крепколобой сталинке с прохудившимся потолком. Находясь вдали от дома, он думал о них более-менее постоянно, но особенно в тех случаях, когда хотел отрешиться от некоторых других, менее приятных воспоминаний. А именно – об одной восточнославянской войне, иные из которых Бобышев, ее участник, не отказался бы изгладить из своей памяти.
«Археобус» думал о девяносто втором бензине, о непонятном стуке в коробке передач, который давно его беспокоил; о том, что еще годочков пять он еще, пожалуй, покоптит, а там пора бы и на покой.
Столбы думали о бетоне, об арматуре, о сопротивлении материалов.
Поля думали о злаках, которые в них произрастают.
Коровы думали о надоях.
Травы думали о покосах.
Они скитались по степи уже без малого месяц, и временами команде казалось, что никакой Конторы не существует, как не существует и Турска и других городов, и даже их собственных семей, а есть только степь, поля и туманы и бесконечное странствие впереди. Но раз в неделю в кармане у Бобышева звонил телефон, и голос Володина, начальника экспедиционного отдела, интересовался, как там нынче погода, уродилась ли свекла, удобны ли конторские матрасы, что на служебном языке означало: долго ли они еще возиться будут, дармоеды чертовы? В заключение Володин осведомлялся, хватает ли денег на тушенку, после чего пропадал – до следующего выхода на связь. И снова смыкалось над ними хмурое небо, и снова бежали столбы, и снова летели и посвистывали за бортом усыпанные галками провода.
Эх, птица-тройка, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла родиться, в той земле, что не любит шутить. Чудным звоном заливается колокольчик, гремит и становится ветром разорванный в куски воздух, летит мимо все, что ни есть на земле…
Изредка где-нибудь впереди, за холмом, поднимался дым далекого пожара. Что горело там? Старая ли шина, подожженная деревенскими мальчишками? Дом ли одинокого пьянчуги, уснувшего с сигаретой в зубах? Особняк ли местного богача, ограбленный восставшими мужиками? Археологи не знали ответа, но невольно ежились на своих местах и теснее прижимали к себе матрасы. В такие минуты «Археобус» казался им крепостью, в которой они были пусть и не слишком надежно, но укрыты от опасностей внешнего мира. Вся вселенная вдруг сжималась для них до размеров салона, пропахшего пылью, бензином и несвежей обивкой матрасов. Но тем роднее становилось для них это крохотное захламленное пространство, тем милее – каждая мелочь в этой резвой машине, уносящей их все дальше и дальше от дома, на север необъятной турской земли…
Глава 11
Великий поход
1
В свои первые походы по степи Герман начал ходить лет пять тому назад, вскоре после того, как зажил отдельно от родителей. Сама же идея, а вернее, смутная жажда таких походов зародилась в нем еще на первых раскопках, когда, завороженный степью, он часами смотрел на нее, сидя на вершине холма. Уже тогда в нем шевельнулось желание обойти это дикое, складчатое пространство пешком и заглянуть в его синеватые дали, в те минуты казавшиеся ему средоточием всей тайны, всей красоты мира. Прошло совсем немного времени, прежде чем эта идея окончательно вызрела в его душе. В следующей экспедиции Герман уже мысленно рисовал через степь линию своего будущего маршрута (длинный, замысловатый пунктир, ныряющий в овраги, с усилием взбирающийся на холмы), прикидывал, сколько взять с собой провизии, как решить проблему воды там, где будет трудно ее достать, и т. д. В те дни он уже твердо знал, что с этим пространством будет связана его судьба. Меньше чем через год, скопив достаточно денег, он купил просторный рюкзак, легкий синтетический спальник, маленькую туристическую палатку с сеткой-пологом от комаров и совершил свою первую вылазку в степь в безлюдном пригороде Турска.
Так начался период, который сейчас Герман, уже закаленный в скитаниях, считал периодом подготовки. Те его первые, пробные походы были совсем короткими и напоминали, скорее, продолжительные прогулки. Обычно он выбирал на карте поселок или городок, на расстоянии одного-двух дней пути от Турска, и совершал туда пеший переход, ночуя где-нибудь в рощице или прямо в поле, вдали от человеческого жилища. При этом он старался посетить какую-нибудь достопримечательность – озеро, скифскую каменную бабу или знаменитый курган с мечевидным идолом на вершине, но ни эти последние, ни даже сам поход не были тогда его настоящей целью. В ту пору его влекла сама возможность побыть со степью наедине, послушать растворенные в ее воздухе древние голоса – призрачные голоса кочевников, прошедших здесь столетия назад; тогда в душе его еще звучало эхо рассказов, слышанных им в кабинете отца. Главное удовольствие этих походов состояло, как ни странно, в ночевках, в приятном ощущении жути от сознания своей затерянности во мраке, от сознания громадности мира, едва озаренного светом немногих далеких огней. Герман иногда по полночи просиживал у костра, под звездным мерцающим небом, и, цепенея, как луковица, в просторном коконе штормовки, слушал, как бродят и перекатываются вокруг огромные массы прохладного мрака. Одной такой ночи да короткого дневного перехода по безлюдным полям, к видневшемуся вдали прозрачному городку, было достаточно для того, чтобы утолить в нем первый, пока еще робкий зов пространства. Назад он возвращался электричкой или автобусом, с гордым чувством человека, обошедшего, по меньшей мере, половину земного шара.
Но постепенно маршруты его усложнились, короткая прямая, которую представляли собой эти первые прогулки, вытянулась в длинную ломаную кривую. Городок выбирался уже подальше, а от него протягивалось коленце ко второму, третьему и так далее. Появлялись боковые ветки, импровизации, которые сами в дальнейшем служили основанием для новых маршрутов. Теперь Герман уже искал, как бы усложнить себе задачу: прокладывал путь через овраги и болотистые низины, взбирался на гигантский заброшенный террикон, с опушкою молодого леса на вершине, выбирая для этого склон пообрывистее, переходил вброд неглубокие реки, а иногда и сплавлялся по ним в крошечной резиновой лодке, которая в сложенном виде без труда умещалась в клапане его рюкзака. Лодка, впрочем, часто получала пробоины и текла, даже после старательных починок, и там, где была возможность, Герман нанимал плоскодонку у рыбаков – для
