На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

В Москве, где прошлого стало гораздо больше, чем настоящего и будущего, я не могла найти ничего, что могло бы меня заземлить. Ни отрезка времени, к которому я постоянно возвращалась, в котором мне не надо было ничего решать, ни города, где, как мне казалось, я чувствовала себя счастливой, больше не существовало.

Мне больше никогда не будет семнадцать. Я больше не буду влюбляться в безымянных красивых мальчиков со сложными лицами и не буду ждать от них ясности, пока она не проступит во мне.

* * *

В середине рабочего дня я пошла в парк недалеко от дома, где бабушка учила меня кататься на велосипеде. Аллеи стояли пустые, почерневшие, голые. Здесь я дрожащим голосом читала кому-то свои детские стихи, кормила уток семечками и впервые встала на ролики. В конце аллеи меня ждал тополь – мой старый первый друг, свидетель моего счастья и трагических подростковых переживаний, к которому я приходила, чтобы просто побыть с собой.

Ветер издевательски трепал его упругие ветки, в ответ тополь свирепо шумел. Как и я, он дождался весны как единственного времени, когда можно расцвести. Тополь не давал обещаний, он никогда не ошибается, он стоит на месте, а я живой человек, и я иду к нему, ошибаясь и сомневаясь на каждом шагу. Я обняла его широкий влажный ствол. Ну как ты тут, мой хороший?

Не буду спрашивать тебя, как мне быть. Кажется, я и так уже знаю.

Я давала столько обещаний себе и не сдерживала их, помнишь? Не предавать себя, не разрушать, стать себе верной подругой, справедливой матерью, кровной сестрой. Полюбить себя в любом теле, уставшем или счастливом. Стать человеком, сильным и смелым. Просто побудь еще раз моим свидетелем, когда я скажу, что все будет по-другому.

ШшшШШШшшшШШШШШШшшш.

Можно сколько угодно давать обещаний и не сдерживать их, если ты не знаешь, что они значат. Кажется, теперь я знаю, и я буду рада не ошибиться, хотя бы на этот раз.

* * *

Оксана Тимофеева в «Родине» пишет, что люди уезжают в другую страну, чтобы получить новый паспорт и начать новую жизнь. «На новом месте распаковывают вещи, потом распаковывают сердце». Я с усилием застегиваю чемодан, распухший от воспоминаний, и в аэропорту заматываю сердце прозрачной пленкой.

Я возвращаюсь домой.

XVIII

Питер позвонил мне за день до своего отъезда. За тот год, пока мы не общались, но поздравляли друг друга с днем рождения и Рождеством, он влюбился в девушку из Португалии и решил оставить Берлин. Контракт на квартиру сохранять не стал. Рынок аренды в Берлине всегда был перегрет, а сейчас особенно, – значит, решил уехать навсегда.

«У меня осталось две упаковки винных бокалов, хочешь забрать? Деть их некуда, соседям дарить жалко, новые».

На этом пороге я появлялась много раз – счастливая, расстроенная, рыдающая, навеселе. Но каждый раз перед тем, как подняться по лестнице, я старалась оставить себя на улице у подъезда и войти к нему нормальным, как мне казалось, человеком.

Кошек первыми запускают в квартиру и последними из нее забирают. Я вошла сюда спустя час после того, как Питер занес сюда последнюю коробку из нашего общего жилища. Тогда его пустая берлинская комната с высокими потолками и белыми обоями – на самом деле это типичные опилки, покрашенные белилами, – заполнилась деревянными балками, пакетами и ящиками. Через два дня они превратились в двухэтажную кровать, стол, шкаф и книжный стеллаж. Для всего здесь нашлось место – для книг, для одежды, для искусства и даже для меня.

Теперь я ухожу отсюда, когда здесь уже почти ничего нет.

Питер ходил вокруг оставшихся вещей и, потирая нос и щеки, случайно рисовал себе на них белые полоски. Он выглядел таким нормальным, уставшим и счастливым, каким я только могла бы себе представить влюбленного человека. Что ему пожелать? Счастья? Денег? Удачи на новом месте? Как подобрать интонацию, чтобы напутствие звучало не дежурным, а искренним?

Мы завели светский разговор ни о чем, чтобы заполнить тишину. Обсудили новости, оставшихся общих друзей, куда деть стиральную машину и точную дату рейса.

Вокруг нас постоянно ходили люди. Адам, друг Питера, помогавший ему красить стены, крутил сигареты и бегал на балкон курить. Неизвестный мне молодой человек с сантиметром мерил столешницу на кухне. Покурив, Адам тыкал пальцем в покрашенную стену, проверяя, высохла она или нет.

«Еще чуть-чуть», – сказал он и вышел из комнаты.

Наконец-то мы остались одни.

«Ну и как тебе уезжать?» – спросила я.

При чужих говорить искренние слова неудобно, как будто бы мы приглашаем их поучаствовать. Но мы сами, стараясь, отдалились друг от друга, насколько могли.

Питер провел щекой по руке и оставил еще одну белую линию. «Конечно, это очень странно, но очень классно». И стало ясно, что он уезжает не потому, что ему в Берлине плохо, а потому, что где-то есть место, где его любят и ждут.

Питер сказал, что мой пакет с бокалами стоит у входа.

Мы крепко обнялись на прощание, из глаз брызнули искры. На фоне моей красной нагрудной сумочки они стали зелеными.

«Береги себя».

«Ты тоже. И позванивай мне».

«И ты тоже».

«Mach's gut».

Я взяла пакет, закрыла за собой дверь и спустилась вниз по лестнице. Чашка исчезла с почтового ящика. Я вышла из его подъезда, как в какой-нибудь сотый раз, подбирая себя на выходе, и не стала смотреть в его окна. Вместо этого я напрягла тело и пошла домой, крепко сжимая ручку пластикового пакета с двумя коробками бокалов ресторанного качества.

* * *

Когда мы вернулись из Амстердама и я думала, как прожить еще одну ночь со знанием того, что это конец, Питер сказал, что мы – лучшее, что могло случиться с каждым из нас. Это прозвучало, как будто «Земля плоская», но чем дольше мы были не вместе, тем больше я об этом думала. Земля – плоская. Мы созданы друг для друга.

Раньше я спрашивала себя, как понять, что любишь человека. Теперь мне было ясно, что если ты любишь, то знаешь это с той же уверенностью, как и когда понимаешь, что это конец.

Еще полгода после поездки на дачу мы просто были, как и в самом начале нашего знакомства, не давая нашим отношений никаких определений. Через полгода все сошло на нет, и