На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Я хожу по квартире и понимаю, что от волнения даже не могу сходить в туалет. Мы вместе чуть больше двух месяцев. Хочу ли я этого ребенка? Что я смогу дать своему ребенку в двадцать два года? Что, если я не буду его любить? Хорошим ли Питер будет отцом?

Он сказал, что никогда не хотел детей.

Я никогда не задавалась этим вопросом.

Пока не села на унитаз и не засунула тест между ног.

Что чувствует девушка, когда вытаскивает мокрый тест? Она кладет его на раковину и моет руки.

Нужно подождать минуту. Теперь я поняла, для чего нужна была мятная конфетка. Чтобы переключить внимание и чтобы убить время.

Я села на кухне и открыла телефон. Питер прислал геолокацию места, где ждал меня с друзьями. Моя мама родила меня в двадцать два, и, по ее словам, она не делала тест, она просто почувствовала. Я ничего не чувствовала, кроме ужаса.

Тест показал одну полоску. Значит, у меня одной проблемой меньше. Не у нас, а у меня одной проблемой меньше.

Тогда я поверила в судьбу. В тот день она была ко мне благосклонна.

* * *

Почти через год у нас порвался презерватив. Был поздний апрель, уже глубокая поздняя ночь, а через семь часов у меня начиналась смена на работе. Питер почему-то остановился, и я спросила, в чем дело. Он посмотрел на меня так, будто с нами в постели оказался чужой. И я сразу все поняла.

В некоторые моменты вся жизнь проносится перед глазами. Я увидела не прошлую, а возможную будущую жизнь.

Как я вынашиваю предположительно красивого общего ребенка, и как мы не знаем, как мы его назовем.

Как мне исполняется двадцать четыре, и как я живу в моей съемной, слава богу, дешевой однокомнатной квартире в Нойкёльне. Кто-то говорил, что у матерей-одиночек неплохие пособия. В моем представлении беременность – это то, с чем женщина будет разбираться сама, неважно, порядочный у нее партнер или нет.

Как мой предположительно красивый ребенок плачет. Представила его ресницы, крошечный нос и ноготки. Именно эти детали младенцев поражали меня больше всего – как природа их придумывает, а женщина производит.

И что уже сейчас надо будет занимать очередь в детский сад.

В этом калейдоскопе будущего не хватало одного: ощущения, что это должно случиться.

Я очнулась от этого видения и поняла, что больше не могу полагаться на судьбу. Поэтому я начала искать штаны, а другой рукой набирать в поисковике адрес ближайшей круглосуточной аптеки.

Питер сказал, что таблетку мне не продадут. Продадут, подумала я. Я решила, что в моих силах сделать себя счастливой сейчас. И с этим мне может помочь одна конкретная волшебная таблетка.

После того как я уехала от родителей и стала жить одна, в моей жизни появилось фоновое чувство тревоги. У меня было самое стабильное детство, которое можно себе представить. Я росла с мамой и бабушкой, в окружении их друзей, в любви, строгости и заботе. Жизнь расписана по минутам – гимназия, музыкальная школа, репетиторы. Дома всегда есть суп, который можно разогреть, или пицца в морозилке. Я знала, где найти чистое постельное белье, и знала, что, когда вырасту, я стану журналисткой или филологом. Все было предопределено, и пути практически ко всему открыты.

Переехав в Берлин, я поняла, что в мире нет ничего стабильного. Здесь мои права и пребывание ограничивались штампом в виде на жительство и иммиграционным законом. Мы, приехавшие, должны быть благодарны за то, что мы здесь находимся. Они, чиновники, вынесут решение, можем ли мы здесь остаться или нет. Я искала чувство безопасности, потому что моя жизнь была зыбкой. Зарплата приходила двадцать пятого числа. Запись в иммиграционное ведомство назначалась на декабрь каждого года. Моя судьба зависела от одной подписи, и я знала, что, скорее всего, вид на жительство продлят, но в голове всегда находилось место для сомнений.

С Питером безопасность обрела конкретные формы. Прибитые полки в моей квартире, воскресная газета в кафе у дома, куда мы ходили завтракать два раза в месяц, запах трюфельного масла, добавленного практически в любое блюдо. Пару раз Питер говорил мне, что хочет семью, но семья для меня – это чувство безопасности. Как получить постоянный вид на жительство. Мы говорили про семью как про конструкцию, но не обсуждали фундамент. Не совпадали в ритмах, в представлении о том, какой должна быть семья, в устроении быта. Он хотел заниматься искусством и подрабатывать, чтобы хватало на жилье и на еду. Искусство было для него главным, а остальное – второстепенным. Можно ли ставить это человеку в упрек? Наверное, нет. Стоит ли с ним строить семью? Наверное, тоже нет.

Мы начали с совместной жизни и через несколько месяцев органично разъехались, чтобы дать нашим отношениям воздух. Мне в голову не приходило, что можно снова съехаться. Я уезжала к себе домой, потому что только там чувствовала себя свободной и становилась собой. Разбрасывала вещи, мыла посуду по настроению, пела попсу на русском языке. Танцевала голая, потому что меня никто не видел.

По дороге в аптеку я задумалась, что я делаю со своей жизнью. В свои двадцать три я сменила три страны, у меня есть айфон и макбук, но, несмотря на это, к концу месяца мне часто не хватает на проезд в метро. И еще мне диагностировали клиническую депрессию. На этом список моих достижений заканчивался.

Теперь я знала, что чувствует девушка, стоя в очереди в аптеку. Она стоит не просто за избавлением от неизвестности, а за своим осознанным решением.

Надо ли репетировать текст, чтобы надавить на жалость? Это же фармацевт, а не священник. Ему необязательно знать, почему мне нужна экстренная контрацепция. Даже такое светское государство, как Германия, залезает в трусы к женщинам и регулирует, что она может сделать со своим телом, а что нет. Почему на любое лекарство, решающее проблемы, нужен рецепт врача? Таблетки для счастья мне тоже выписывал психиатр.

Подошла моя очередь.

«Bitte», – сказал фармацевт, что означало – «Я вас слушаю».

Я начала говорить, что мне нужны экстренные контрацептивы, но в этот момент за мной с клокотом проехал мотоцикл.

«Morning afterpill», – сказала я и, подумав, что сейчас даже не утро, а всего лишь ночь, неожиданно разревелась.

Мне стало ужасно жаль. Нас всех. Нашу несуществующую