застал её врасплох, она наскоро запихнула иголку за пазуху. Иголка царапала грудь, и Ося с нетерпением ждала, когда конвойный уйдёт, но он всё выкрикивал какую-то фамилию, пока Ося не сообразила, что на свидание вызывают её саму. Она встала и пошла вслед за конвойным, пытаясь на ходу воткнуть иголку в кофточку изнутри. Сомнений, что это ошибка, у неё не было, ошибки случались постоянно — не ту уводили на допрос, не той вручали приговор или отдавали передачу. Но почему бы не пройтись, идти надо через двор, а глоток свежего воздуха никогда не помешает.
Конвойный привёл её в большую комнату, разделённую посередине двойной железной решёткой. С одной стороны стояли заключённые, с другой — родственники. В пустом пространстве между решётками прогуливался солдат с ружьём наизготовку.
В комнате стоял оглушительный шум, люди толкались, ругались, почти дрались, чтобы пробраться поближе к заветным железным прутьям, поближе к родным и любимым, которых видят, быть может, в последний раз. Говорили все одновременно, постоянно усиливая шум, всё повышая и повышая голос, чтобы расслышать друг друга. Ося оглядела толпу посетителей, старуху, упавшую на колени возле решётки, молодую женщину с рыдающим малышом на руках, мальчика лет тринадцати, растерянного, сдавленного напирающей толпой, и решила, что с неё довольно. Уже развернувшись к выходу, она вдруг заметила в самом углу, возле стены, Колю Аржанова. Он стоял вплотную к решётке, вцепившись в неё обеими руками, и медленно, методически водил головой из стороны в сторону, разглядывая арестантов по другую сторону решётки. Увидев Осю, он сделал странный жест рукой — похлопал себя ладонью по груди и покачал этой ладонью в воздухе перед собой сначала влево, потом вправо. И ещё раз, и ещё раз. «Это не я, — догадалась Ося, — он говорит, это не я». Она сделала шаг к решётке, не понимая, как пробиться поближе, беспомощно развела руками. Женщина, стоявшая перед ней, вдруг закричала отчаянно: «Юрочка!» — и мешком осела на пол. Конвойные засуетились, оттаскивая её, и Ося быстро проскользнула на её место.
— Это не я, — сказал Коля. — Я бы никогда… Я же для тебя… Это управдом. Они пришли к управдому, велели сделать списки жильцов с польскими фамилиями. Я ему деньги давал, он не взял, побоялся.
Выпалив всё, он замолчал, посмотрел на Осю взглядом требовательным и умоляющим одновременно.
— Я верю, — сказала Ося. — Спасибо вам.
— Я тебе передачи носил, не брали. А сегодня взяли.
— Спасибо, — повторила Ося.
— Скажи «тебе», — попросил он. — Не свидимся, наверно, больше. Хоть разок скажи.
— Спасибо тебе, Коля, — сказала Ося. — Ты очень хороший человек.
Через два дня её вызвали из камеры с вещами, привели в ненавистную комнату с жестяным столом и тщательно обыскали. Отобрав тюремное одеяло и тюремные же миску с кружкой, Осю отправили в баню. Потом её опять обыскали и составили список всех личных вещей: чашка алюминиевая с буквами «РМШ» на ручке, миска алюминиевая с теми же буквами, ложка деревянная, одежда — девять предметов, обувь — две пары, верхняя одежда в виде пальто, платок шерстяной оренбургский… Достав из-под стола корзину и сверив номер, надзиратель вернул Осе отобранные при аресте вещи — шпильки, шнурки и нательный крестик. Часиков в корзинке не было, но Ося не стала спорить, понимала, что это плата за оставленный портрет.
Из бани её привели в узкую камеру без окон, в которой впритирку, плечом к плечу уже стояло десятка три женщин. В тесноте и темноте они простояли часа три, потом их вывели во двор и начали рассаживать по крытым брезентом грузовикам особым способом — ёлочкой. Каждая женщина садилась на широко расставленные ноги предыдущей и вытягивала свои, чтобы на них уселась следующая. Встать при такой рассадке мог только самый последний ряд, но возле них, у бортика, уселись солдаты с ружьями наизготовку. Машины тронулись с места, долго кружили и плутали, каждый ухаб на дороге отзывался в кузове подавленным стоном. Где-то через час грузовики остановились, конвойные подняли брезент, опустили борта, приказали выходить. После трёхчасового стояния в собачнике и часа езды верхом друг на друге ноги затекли и не слушались, многие не могли подняться, и тогда конвойные хватали их и сбрасывали в снег. Ося спустилась сама, сделала несколько шагов и упала.
Машины уехали, солдаты окружили лежавших и сидевших на снегу женщин, приказали: «На колени!» Молоденький парень-лейтенант вышел вперёд, сказал чистым звонким голосом: «Не вставать. Шаг вправо-влево считается побег, конвой стреляет без предупреждения», — и ушёл. Конвойные в полушубках и валенках мёрзли, переминались с ноги на ногу, женщины сбились в кучу, пытаясь хоть как-то согреться. Ося огляделась. Слева и справа от неё змеились, пересекались, уползали вдаль блестящие железные ленты, где-то совсем близко гудели паровозы, стучали колёса. Она запрокинула голову, ночное небо было тусклым, серым, без единой звёздочки. Было очень холодно, но все молчали, ни у кого уже не осталось сил жаловаться. Вернулся лейтенант, с ним два солдата с собаками. Он махнул рукой, конвойные закричали: «Встать!» — выстроились в две шеренги. Цепочка усталых, замёрзших, голодных женщин потянулась меж шеренгами к подошедшему поезду. «Финляндская товарная», — тихо сказала одна женщина. «Значит, на север везут», — откликнулась другая. Началась погрузка в вагоны. Подталкиваемая штыком, Ося вошла в вагон, обычный пассажирский вагон третьего класса.
Вместо дверей купе отделяла от коридора тяжёлая металлическая решётка. Конвоир затолкнул Осю внутрь. На нижних полках уже теснились по пять человек с каждой стороны, и по двое сидели на верхних. «Наверх давай!» — велел конвоир. Ося помедлила, не решаясь лезть по людям, солдат просунул сквозь решётку ружьё, подтолкнул её прикладом. Крайняя справа женщина посмотрела на Осю понимающе, попыталась посторониться, но двигаться было некуда, и она сказала шёпотом: «Ничего, вы вставайте, что уж теперь». Ося осторожно поставила ногу ей на колени, со второй полки протянулись руки, помогли залезть, конвоир прикрикнул: «Мать твою, выше лезь!» Ося ухватилась за узкую багажную полку, подтянулась и легла: сидеть не давал близкий, рукой достать, потолок. Свесив голову, она попыталась посмотреть в окно, но маленькое оконце было затянуто морозными узорами, и разглядеть ничего не удалось.
Молодая женщина забралась на багажную полку слева, глянула на Осю с любопытством. Конвойный затолкнул ещё одну женщину на второй ярус и закрыл пространство между полками откидывающейся доской. Ося посчитала: по пять на нижних полках, по две на верхних, одна посередине на доске и ещё две на багажных полках — в купе, рассчитанном на четырёх человек, разместили семнадцать женщин.
В соседнем купе возмущались, жаловались на
