довольно простая, даже вы сможете её понять. Вы знаете, что в глубине земли находится слой раскалённой плазмы? Что земля промерзает метра на два, не больше, даже здесь, в тайге? Чем глубже копаешь, тем выше температура, вот вам и вся идея, собственно. Простая. Но её воплощение, поверьте мне, — вершина инженерной мысли. У вас в Ленинграде таких нет, и долго ещё не будет. Закрытый цикл, обратите внимание — в кухне жарят-парят, а наружу — ни дымка.
Он был прав: ни дым, ни звук — ничто не выдавало присутствия огромного подземного дома внутри холма. Где находится люк, я даже и не пытался понять.
— Собирался показать вам, как всё устроено, — сказал старик, — но если физика вам так отвратительна, не буду.
— Покажите, пожалуйста, мне интересно, — попросил я, злясь на дурацкую свою болтливость.
— Да мне уже неинтересно, — усмехнулся он. — Я к старости капризен стал, вы уж простите. Я, собственно, всегда был эксцентричен, а в молодости даже верил, что настоящий учёный просто не может не быть эксцентричным. За это, кстати, и оказался в здешних местах, которые почему-то называются не столь отдалёнными. Интересно, где же тогда находятся столь отдалённые? Впрочем, неважно. Идёмте, я покажу вам ещё одно моё изобретение.
Мы обошли холм понизу, поднялись, не торопясь, с другой стороны. Было удивительно тихо и спокойно, словно время и вправду остановилось в этом странном месте, и можно рассматривать его сколько хочешь, никуда не спеша и не боясь ничего пропустить. Старик нагнулся, подобрал берёзовый прутик, сделал ещё несколько шагов, снова спросил:
— Видите?
На сей раз я увидел — прямо у меня под ногами из земли торчало крошечное, в форточку размером, окошко.
— А теперь смотрите, — сказал старик и прутиком постучал по окну.
Ничего не произошло.
— Ах, жулик, — засмеялся старик. — Ну я его… — Но в этот момент окошко исчезло. Я сморгнул, наклонился — там, где только что смотрело на меня окошко, ровным слоем лежал снег.
— А? — спросил старик.
Я присел на корточки, присмотрелся. Если разглядывать очень внимательно, можно было заметить, что небольшой квадрат снега был чуть белее и лежал чуть ниже, образуя едва заметную квадратную ямку.
— Это я для Катерины придумал, когда маленькая была. Нельзя ребёнку совсем без света. Потом и для Васи такое сделали, это он сейчас изнутри задёрнул, — объяснил старик.
Пошёл снег. Мы спустились и обошли холм ещё раз, старик хотел, чтобы я убедился, насколько малозаметны наши следы.
— Значит, вы с Ольгой Станиславовной друзья? — вдруг спросил он, когда мы завершили круг и остановились у подножия холма.
Я замялся, не зная, что сказать. Называть себя Осиным другом было неловко, слишком уж неравноправная была у нас дружба, а другого слова я не мог подобрать.
Старик всё смотрел на меня, сдвинув в ровную линию густые брови. Голова у него была совершенно седая, а брови очень тёмные, словно насурьмлённые, и похож он был на птицу жулана.
— Мы часто встречаемся, — наконец выговорил я, — и доверяем друг другу.
— Понимаю вас, — сказал он. — С Ольгой Станиславовной дружить непросто.
— Вы, наверное, плохо её знаете, — возразил я, снова обидевшись за Осю. — У неё много друзей, её все любят.
— Много друзей? — переспросил он. — Интересно. Когда мы были знакомы, она была чрезвычайно разборчива. Но те, кто удостоился выбора, получали её абсолютную преданность. Такую преданность редко встретишь, на многих её не хватит. Я, кстати, в этот избранный круг не попал, хоть и работал с ней вместе пять лет и хорошо её знал.
Я подумал, что знаком с Осей уже шесть лет, но утверждать, что знаю её, не стал бы.
— Она рассказывала вам нашу историю? — поинтересовался старик.
— В общих чертах. Сказала, что был побег, сказала, что должна была в нём участвовать, но не получилось.
— А почему не получилось, не рассказывала?
— Нет, — подумав, сказал я.
Старик покачал головой, вздохнул и пошёл вверх по холму. Я заковылял следом. Молча мы поднялись, открыли люк и соскользнули вниз по шесту. Приземлившись, я потерял равновесие, замахал руками и свалился на пол, а на меня упал с полки задетый рукой снегоступ и угодил прямо по лбу. Кровь пошла тут же и сильно. Я сел и прижал рану ладонью.
— Эко вы, — с досадой сказал старик, — идёмте на кухню, у нас там есть аптечка.
На кухне было пусто, в печи булькал здоровенный горшок. У стола что-то вязала пожилая женщина, та, что вчера сидела рядом со стариком.
— Всем похвастался, Лёвушка? — ласково спросила она, увидев нас.
— Лена, займись им, он поранился, — приказал старик.
Женщина отложила вязанье, сняла с печки небольшой деревянный ящичек, достала из него мешочек с тёмным, остро пахнущим порошком, заварила его кипятком, протёрла мой лоб, приложила что-то мягкое и пушистое и поверх плотно обмотала узкой кожаной лентой. Потом улыбнулась мне, сказала ободряюще:
— Думаю, что обойдётся без швов. Может остаться небольшой шрам, но многие считают…
— Что ты сказала, Лена? — перебил старик.
— Может остаться шрам, — удивлённо повторила она. — А что?
— Шрам! — крикнул он. — Шрам, Лена!
Она посмотрела непонимающе, он произнёс медленно и чётко:
— Крестообразный шрам на лбу.
Женщина охнула, прижав к щекам ладони, потом сказала тихо:
— Не надо торопиться. Давай не будем торопиться.
— Я уверен, — ответил старик. — Я абсолютно уверен.
Глава седьмая
Этап
1
Через три недели Осю вызвали на медосмотр. В большой чистой светлой комнате возле длинного стола сидели два человека в белых халатах, со стетоскопами на шее, и Осе на мгновение показалось, что сон кончился, она проснулась и снова живёт нормальной человеческой жизнью. Её подозвали к столу, врач велел раздеться до пояса, спросил: «Жалобы есть?» — не дожидаясь ответа, приставил стетоскоп к груди, велел дышать, не дышать, два раза присесть, что-то черкнул в длинном списке и сказал конвойному поверх Осиной головы: «Следующий». Ощущение нормальности исчезло так же быстро, как и возникло.
Застёгивая кофточку, Ося нагнулась, вытянула шею, заглянула украдкой в лежавший на столе список: против её фамилии стояла цифра один. Первая категория здоровья, годна к тяжёлому физическому труду. Ну и пусть, сказала она себе.
Утром следующего дня в камеру вошёл конвойный, зачитал список вызванных на свидание. Ося сидела на койке, пришивала к юбке пуговицу из зачерствевшего хлебного мякиша. Нитки она надёргала из совсем расползшегося чулка, а иголку сделала из рыбной косточки — из них получались самые лучшие иголки, лучше, чем из обгорелых спичек или соломенных палочек, вытащенных из веника, — и Ося ею очень дорожила. Конвойный
