и манерой держать себя женщина очень напоминала её.
— Вы с Крестов или с Гороховой?
— Отсюда, со Шпалерной, из одиночки. Нас двое сидело, а потом трое.
— Двое, — мечтательно повторила женщина в вечернем платье.
— Мы живём коммунами, — сказала староста, — у нас четыре коммуны, вы будете в четвёртой, вот тут, у правой стены, возле параши, там место есть в норе. Так все начинают, но вы не расстраивайтесь, у нас текучесть высокая, скоро передвинетесь.
Девушка в лыжном костюме взяла Осю за руку, отвела в правый дальний угол, приподняла свешивающуюся с койки тряпку, сказала Осе:
— Вот ваша нора, заходите, товарищ новенькая.
Сама она забралась под койку напротив, растянулась на асфальтовом полу, посоветовала:
— Скоро отбой будет, достаньте туалетные принадлежности с вечера, у нас на всех всего час на умывание, вам, как новенькой, полторы минуты дадут. В восемь приносят чай, мы должны всё закончить до восьми.
Ося послушно развязала узелок, вытащила полотенце, зубную щётку, порошок. Потом достала застиранную до серости простынку, постелила и легла, подложив узелок под голову.
— Давайте знакомиться, — сказала девушка. — Бакштейн Елена Львовна, студентка. 58–10. Пять плюс три. Меня только неделю назад сюда перевели. Вообще-то неплохая камера, все чистоплотные, и вшей почти нет. Но я всё равно хочу поскорее в лагерь, там работа, свежий воздух, ведь правда?
Ося не ответила — спала.
В пересыльной камере Ося провела месяц. Режим был тот же, но к ждущим этапа меньше придирались по мелочам, разрешали передачи и свидания. Зато не давали книг, а из газет вырезали всё, что заключённым знать не полагалось.
Вся камерная жизнь была построена на строгой иерархии: от всевластных старожилов к бесправным новичкам. Управляла камерой староста, и Ося преисполнилась уважения к этой хрупкой женщине, увидев, как жёстко та держит в руках пёстрый камерный муравейник.
Каждый день по двенадцать долгих пустых часов женщины занимали себя как умели, чтобы заглушить страх и тоску. Одни вспоминали прежнюю жизнь, другие пересказывали книги. Получившие накануне письма бесконечно их перечитывали, заучивали наизусть — через сутки письма отбирали и подшивали к делу. Те, у кого ещё оставались деньги, заказывали в ларьке еду, половину отдавая в общий котёл, за этим Васильева строго следила. Многие курили, добывая огонь старым тюремным способом: катали по полу щепку, обмотанную ватой, пока она не задымится от трения.
Этапы отправляли часто, и через две недели Васильеву увели. Но никакого беспорядка не случилось: старожилы устроили собрание и выбрали новую старосту, Илларионову, пожилую женщину, напомнившую Осе Шафир.
— Порядок не вожаком держится, а ступенечками, — сказала она Осе. — Вот скажи ты человеку, что век ему у параши вековать, он потерпит, потерпит да взбунтуется. А скажи ты ему, что это только ступенечка, что нынче он у параши, завтра — на щитах, а послезавтра — в коечке, и он долго терпеть будет, сколько потребуется. Ведь лакомый-то кусочек, что сегодня старожилу достаётся, послезавтра ему достанется.
Ося спросила, не знала ли она Раису Михайловну, та оживилась, сказала, что знала, ещё до революции, но в последние годы не общалась, так как из эсеров вышла. Потом добавила негромко:
— Вот она упорная была, Раиса-то, всё ей всегда целиком подавай, никакой серединки на половинку. А я всё посерёдку искала, такую, чтобы всем угодить. И чем кончилось? На одних нарах сидим.
Шестая интерлюдия
Проснулся я от того, что кто-то пристально на меня смотрел. Я всегда чувствую на себе взгляд, даже во сне. К тому же смотрящий ещё и сопел и шмыгал носом. Я открыл глаза, и он метнулся к двери. Я догнал его в один прыжок, схватил за шкирку, усадил на чурбак и велел признаваться, кто он такой и что здесь делает. Мой незваный гость молчал и всё чаще шмыгал носом. Опасаясь, что он разревётся, я отпустил его, порылся в карманах, нашёл завалявшуюся карамельку и протянул ему.
— Конфета, — шёпотом констатировал он, разглядывая лежавшую на ладони карамельку, словно редкой красоты алмаз. — Я такую ещё не видел ни разу. Мне дядя Володя другие приносил, жёлтенькие.
— Ну, то ж дядя Володя, — объяснил я. — А это я. Только ты меня дядей не зови, какой я тебе дядя. Зови просто Андрей. А тебя как зовут?
— Васька. У тебя есть ещё конфета?
— Конфет нет, но, может быть, что-нибудь другое интересное найдётся. Сколько тебе лет, Василий?
— Девять уж было. А что найдётся?
— А что тебе интересно?
Он озадачился, посмотрел на меня, потом на низкий земляной потолок, словно ожидая прочесть там подсказку, потом снова на меня. Я чуть было не спросил его, в каком он классе и какой предмет любит больше всего, но вовремя спохватился.
— Ты читать умеешь, Василий? — поинтересовался я, и он обиделся.
— Уж небось умею. Я ещё в пять лет умел, меня тётя Лена научила. И читать, и считать. А дядя Лёва меня алгебре учит и геометрии.
— Алгебре и геометрии? — переспросил я.
— На будущий год ещё физику и химию начнём, — важно сказал он. — И по английскому я знаю, тётя Лена научила.
— Ну-ка, скажи что-нибудь.
— Each day I eat lunch. I eat a sandwich and an apple. I like apples and berries. I have green eyes[42], — сообщил он.
— Тётя Лена тебя одного так хорошо учит?
— Ещё Катьку. Но Катька последний год, а мне ещё семь лет учиться, — вздохнул он.
— А потом?
— Потом охотником стану, буду с папкой на охоту ходить.
— Ясно. А что ты сегодня не на занятиях?
— Так праздник же, — объяснил он. — День смерти Усатого.
— Ты знаешь, кто такой Усатый?
— Все знают, кто такой Усатый, — засмеялся он. — Самый плохой на свете человек, которого даже земля не принимает, поэтому из него мумию сделали и напоказ выставили. Я про мумии тоже знаю, тётя Лена рассказывала. Она, когда в Ленинграде жила, их охраняла.
— От кого?
— Не от кого, а где. В Эрмитаже.
— Ясно, — повторил я. — А что, Василий, все ещё спят?
— Не, никто не спит, у нас так поздно не спят. Только тебя баба Катя велела не трогать с дороги.
— И что они делают?
— Да кто что, — пожал он плечами. — Мамка с Анной обед готовят. Тонька с Катькой на велосипедах сидят. Папка с дедом и дядей Петей пошли силки ставить, дядя Лёва с Гришкой систему проверяют.
— Какую систему?
— Геотермальную, — тщательно выговорил он и гордо посмотрел на меня.
— Геотермальную, — повторил я, вдруг осознав, что зимой, в тайге, почти в Заполярье, сижу
