до самого потолка отделанную кафелем, и ушли. Комната была такой чистой, что Ося невольно съёжилась, боясь испачкать стены своим видавшим виды пальтецом.
Она села на низкую неудобную табуретку и сидела целую вечность. Когда её вывели в коридор, часы напротив двери показывали три часа пополудни. Вечность длилась час с небольшим. Конвойный поинтересовался, не желает ли она оправиться. Ося пожелала. В чистой светлой уборной пахло земляникой, а на стене висело огромное зеркало. Разглядев себя на прощание как следует, Ося выдвинула упрямо подбородок, по привычке поправила волосы и зашагала вслед за конвойным в зал суда — большое светлое помещение с длинным узким столом в центре. Справа от стола, отгороженная от зала деревянным полированным барьером, стояла грубая скамья. Осю усадили на неё, конвойный встал сзади. В зал вошли трое пожилых мужчин в военной форме и один молодой в штатском. Заседание объявили открытым, военные уселись, сидевший в центре открыл лежащую на столе пухлую папку, спросил Осю, как её зовут, поинтересовался, признаёт ли она себя виновной, как доказано следствием и подтверждено свидетелями. Ося сказала, что не признаёт, о каких свидетелях идёт речь, не знает, но уверена, что показания из них выбивали недозволенными методами. Военный поднял голову, поинтересовался:
— Не дозволенными кем?
— Советской конституцией, — чётко ответила Ося.
Двое остальных тоже подняли головы, теперь все трое смотрели на неё: председатель и судья, сидящий слева, — с раздражением, правый член тройки — с любопытством.
— Даже в зале суда вы продолжаете занимается антисоветской клеветой, — сказал председатель. — У вас же были очные ставки, вы могли опровергнуть ложные показания.
Правый судья согласно покачал головой. Председатель перелистнул несколько страниц в папке.
— Ваше происхождение мешает вам искренне принять советскую власть, — сказал левый судья. — С этим вы не можете спорить.
— Мой дед был известным врачом-эндокринологом, работал безвозмездно в Александровской больнице. Мой отец, тоже врач, погиб, оказывая помощь раненому на палубе эсминца «Гром» в ходе Моонзундского сражения. Я не вижу, как такое происхождение может мешать мне.
— Вы много чего не видите, — раздражённо сказал председатель. — Зато видите то, чего нет. У вас есть вопросы к суду?
— Только один. Меня обвиняют в шпионаже в пользу Польши. Я работала художником на Ломоносовской фабрике, потом — в артели по производству глиняной посуды. Какие именно ценные сведения, интересующие Польшу, я могла приобрести там?
Все трое уставились на неё с одинаковым недоумённым выражением, потом левый судья спросил:
— Почему перестали работать художником и ушли в няньки? Просто так не уходят в няньки из художников. Вы прокрались в семью видного партийного работника с целью шпионить за ним.
Он замолчал, посмотрел с довольным видом на председателя, тот кивнул.
— Вы хотите сказать, — уточнила Ося, — что труд нянечки в нашей стране менее ценится, чем труд художника?
Судья побагровел, привстал, открыл рот, но председатель нажал ему на плечо, произнёс:
— Прекратите заниматься словоблудием. Суд удаляется на совещание.
Судьи ушли, Ося опустилась на лавку. Мужчина в штатском, видимо, секретарь, ещё сидел за своим маленьким столиком, смотрел на Осю, полуоткрыв рот. Ося взглянула в ответ, он подхватил со стола бумаги и пулей вылетел из зала.
Отсутствовали судьи часа два, а когда вернулись, в зале вкусно запахло чем-то копчёным. Осе велели встать, председатель надел очки, взял в руки большой лист и начал читать. Читал он долго, минут пятнадцать. Ося то слушала, то впадала в гипнотическое забытьё, убаюканная его мерным, лишённым интонации голосом, снова встряхивалась, боясь пропустить единственное имеющее смысл слово — расстрел. Левый судья клевал носом, правый что-то черкал на лежащем перед ним листе. Председатель остановился, многозначительно откашлялся. Ося сжала кулаки, заметила краем глаза, как конвойный сзади неё сделал странное движение, расставил руки, точно собирался её обнять.
— На основании вышесказанного, — медленно, громко, отчётливо произнёс председатель, — Ярмошевская Ольга Станиславовна, из служащих, 1910 года рождения, проживавшая в городе Ленинграде по адресу… приговаривается по статье 58–10 и 58–11 УК РСФСР к десяти годам исправительно-трудовых лагерей с последующей ссылкой на пять лет и поражением в правах без конфискации имущества ввиду отсутствия такового у подсудимой. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
Как ехали обратно в тюрьму, Ося так никогда и не вспомнила, этот час выпал из её памяти начисто. Первым её воспоминанием в новой жизни — именно так она это и восприняла, новая, вторая, подаренная ей жизнь — стал конвойный. Она вдруг узнала его. Это был тот же самый смешной, добродушный солдат-украинец, что вёл её в камеру в первую ночь после ареста. «Пощастило тобі, я думав, розстріляють тебе, дуже сміливо розмовляла», — сказал он. Ося улыбнулась ему неестественной резиновой улыбкой, всему приходилось учиться заново в новой жизни: улыбаться, разговаривать, радоваться. Конвойный оглянулся, порылся в карманах, протянул ей небольшой кусок сахара. Ося покачала головой, он вложил кусок ей в руку, зажал её кулак, сказал: «Від цукру веселіше, це усі знають». Осе захотелось его расцеловать. В конце очередного коридора он свернул не направо, к одиночкам, а налево, в сторону больших камер, где держали осуждённых в ожидании этапа, и Ося поняла, что новая жизнь начинается с нового испытания — общей камеры.
Конвойный сдал её надзирателю и ушёл. Тот пробормотал что-то недовольно, приказал Осе идти вперёд по коридору. У первой же камеры он велел ей остановиться, загремел ключами, впустил Осю внутрь и со скрежетом захлопнул дверь.
В большой комнате с высоким потолком сидели, лежали, ходили не меньше ста, как показалось Осе, женщин. В центре комнаты стояли два ряда железных коек, проходы между ними были покрыты широкими деревянными щитами, ещё несколько коек стояло вдоль стен. В дальнем левом углу над крошечной раковиной торчали из стены два старинных чугунных крана, в дальнем правом, за импровизированной занавеской из нескольких грубо сшитых тряпок, пряталась параша.
— Девочки, новенькая! — крикнула молодая женщина в голубом атласном, некогда элегантном, а сейчас засаленном и потёртом вечернем платье.
— Обещали же больше к нам не сажать, — брюзгливо отозвалась изящная невысокая женщина, сидевшая на первой койке в правом ряду. Она встала, подошла поближе к Осе, представилась:
— Я — староста камеры, Васильева Анна Михайловна. Как вас зовут, и по какой вы статье?
Ося ответила. Женщины, стоявшие поближе, притихли: десять плюс пять давали немногим.
— Давно сидите? — спросила высокая молодая девушка в лыжном костюме.
— Четыре месяца.
— У них нынче польский вал пошёл, долго не держат, — сказала пожилая женщина с первой койки в левом ряду, и у Оси дрогнуло сердце. Внешне совсем не похожая на Раису Михайловну, интонацией, словами
