должны запомнить дословно. Если идти по главной улице Озяби в северную сторону, в самом конце справа будет церковь, за церковью начинается просёлочная дорога…
Говорила она минут десять, потом заставила Осю повторить. Ося решила не спорить, попыталась. Ни с первой, ни со второй попытки ничего не получилось, но Шафир сказала, что это нормально, что сама она учила два дня. Натаскивала её Раиса Михайловна полночи, и заснули обе только под утро, когда Шафир убедилась, что Ося повторяет за ней почти дословно. Утром, перед тем как встать с кровати, она заставила Осю повторить ещё раз, велела повторять каждый день перед сном, как молитву, и вздохнула с облегчением:
— Вот теперь совсем не страшно.
Забрали её через три дня. Ночью пришёл конвойный, приказал:
— Кто тут на «Ш» — на выход с вещами.
Раиса Михайловна встала, подошла к Осиной койке, легко, едва касаясь, погладила Осю по голове и ушла. Все свои вещи она заранее оставила Осе, сказала:
— Уж поверьте чутью старой сиделицы, мне больше ничего не понадобится, а вам пригодится.
С собой она взяла только смену белья, пояснив, что умирать всё-таки хочется в чистом. Больше Ося никогда её не видела.
Через день Осе подселили новую соседку по фамилии Заржецкая. Соседка сутки напролёт то плакала, то молилась и разговаривать с Осей не желала. Ещё через день два солдата втащили в камеру деревянный, грубо сколоченный топчан, запихнули его с трудом между стеной и столиком, а вечером привели третью обитательницу — серьёзную женщину лет сорока в строгом деловом костюме.
Поначалу женщина держалась наособицу, и Оси, и Заржецкой сторонилась, но через неделю пообвыкла, рассказала Осе, что её зовут Казимира Климас и она заведующая юридическим отделом Охматмлада. «Отделом чего?» — недоумённо переспросила Ося, и женщина пояснила снисходительно: «Охрана матери и младенца». Климас не сомневалась, что арест её — явное недоразумение, в котором органы очень быстро разберутся, и если ещё не разобрались, то только по той простой причине, что слишком много у них работы, слишком много вокруг настоящих врагов. Ося не стала спорить, вспомнила с грустью о Шафир, подумала, что та была права, похоже, что раскручивают большое польское дело. Саму Осю вот уже неделю не трогали, но что это означало, она понять не могла.
В камере сделалось тесно, ходить стало невозможно — только протискиваться между кроватями. Беспрерывные стенания Заржецкой доводили Осю до с трудом сдерживаемого бешенства, равно как и непробиваемая уверенность Климас, что её вот-вот отпустят. Вдобавок стала сказываться скудость тюремного пайка. Сохла и шелушилась кожа, каждая царапина заживала неделями, и всё время хотелось есть. По ночам ей снились то ароматный грибной суп с плавающим посередине белым островом сметаны, то жареная рыба с хрустящей тающей корочкой, то зразы с пшённой кашей — её коронное блюдо, так любимое Яником. Спасали книги. Ни Климас, ни Заржецкая не читали, и Ося выписывала книги за троих.
Климас проводила дни в ожидании, когда её отпустят, вскакивала на каждое громыхание заслонки, на каждый звук, доносившийся из коридора, стучала в дверь, изводила надзирателей требованием вызвать её на допрос. Узнав, что Осю обвиняют в шпионаже, перестала с ней общаться и поменялась местами с Заржецкой. Та, напротив, разговорилась, сказала сквозь слёзы, что её тоже обвиняют в шпионаже. Она работала кассиршей в кинотеатре «Рот Фронт». Какой-то зритель забыл в зале книжку на иностранном языке. Заржецкая выставила книгу в окне кассы, надеясь, что забывший объявится. Через три дня по доносу её забрали. Доносивший утверждал, что Заржецкая с помощью книжки передаёт сигналы иностранным агентам. На воле у неё оставались старуха-мать и сын-подросток, инвалид с сухой ногой; муж бросил их много лет назад, и все трое жили на её крошечную зарплату. «Как они жить будут?» — спросила она Осю, заливаясь слезами, и Ося не нашлась, что ответить.
Климас вызвали на допрос. Вернулась она быстро, села на пол, уставилась взглядом в стену и так просидела до самого вечера, отказываясь и от еды, и от воды. Заслышав звук отворяемой заслонки, Ося поднимала её, усаживала на табуретку, но она тут же бесформенной кучей сползала на пол. Ося попыталась её разговорить, она глянула круглыми глазами с панически расширенными зрачками, похожими на чёрные бельма, и отвернулась. После отбоя Ося подняла её и уложила на кровать, Климас не сопротивлялась, просто висела на Осе, как тяжёлый мешок, даже не пытаясь переставлять ноги. Утром Ося заставила её подняться, объяснила, что иначе отправят в карцер, а там мокро, холодно и крысы.
— Вы нарочно меня пугаете, — сказала Климас. — Вы все нарочно меня пугаете. Они говорят, что я вредитель, а вы говорите про крыс. Но я не вредитель, какой же я вредитель… Они говорят, что я нарочно задерживала дела, чтобы лишить детей пособий. Но это неправда, я соблюдала отчётность, ведь нужно соблюдать отчётность.
Ося оставила её в покое.
Наконец, вызвали на допрос и Осю. Она вошла в знакомый кабинет, где не была уже три недели, глянула на календарь, лежавший на столе у следователя, и охнула про себя. Шестое декабря — день рождения матери. До чего же они довели её, если даже про день рождения матери она не помнила.
— Садитесь, — пригласил Рябинин. — Мы дали вам достаточно времени подумать. Рассказывайте, что надумали.
Ося только вздохнула. Он посидел ещё немного, побарабанил по столу пальцами, встал и вышел. Через несколько минут в комнату вошёл Иван Иванович, вежливо поздоровался, обошёл Осю кругом, встал прямо перед ней, постоял, разглядывая её свысока, статный, холёный, щеголеватый. На сей раз костюм на нём был тёмно-серый, а галстук — тёмно-красный. Киселёв, вспомнила Ося, начальник особого отдела.
— Ольга Станиславовна, у вас есть какие-нибудь просьбы? — спросил он. — Питание, здоровье, свидание?
Ося подняла глаза — он не шутил, даже блокнот взял со стола, чтобы записывать.
— У вас тут всё имеет цену. Чем я должна буду расплатиться? — хрипло спросила Ося.
— Да ничем, — легко бросил он. — Исключительно по причине моего к вам доброго отношения. А цену, кстати, всё имеет не только у нас тут, как вы изволили выразиться.
Ося задумалась. Просить свидания было не с кем, а всё остальное представлялось ей подачкой, оскорбительной и бессмысленной.
— Может быть, вы хотите узнать про мужа? — спросил он.
Ося прикрыла глаза, медленно, отчётливо сосчитала про себя до ста двух, как мать учила её в детстве. Иван Иванович терпеливо ждал.
— Я хотела бы узнать о судьбе мужа, — сказала Ося, стараясь говорить ровно. — Но
