тесноту. «Не графья, потеснитесь», — пробурчал солдат.
В вагоне было холодно, Ося постелила пальто, улеглась поверх, укрылась платком. Наступила тишина, нарушаемая подавленными всхлипами да мерными шагами конвойного. Света не было, только в коридоре в старинном настенном канделябре горела одинокая свечка. Ося пригрелась и задремала.
Проснулась Ося, когда пожилая женщина с нижней полки запросилась в туалет.
— Ночью не выводим, — огрызнулся конвойный. — Одну пусти, вы все захотите.
— Но мне совершенно необходимо, — умоляла женщина.
Он не ответил, ушёл в другой конец вагона.
Соседка на полке напротив вздохнула, сказала шёпотом:
— Собака попросится, её выпустят. Мы хуже собак, мы — как дикие звери в зверинце.
— Нет, — возразила Ося. — Мы — люди. Звери — это они.
— Как вас зовут? — спросила женщина.
— Ольга.
— А меня — Наташа. Наташа Стасова. Я вас ещё в грузовике заприметила, вы из тех, кто не плакал. Я тоже не плакала. Давай держаться вместе.
Утром конвойный долго их пересчитывал, приказывал сидящим встать, а лежащим на верхних полках — лечь головой к решётке, тыкал пальцем в головы, чтобы не сбиться. Потом выдали суточный паёк — фунт хлеба, селёдку и крошечный кусочек сахара. После селёдки захотелось пить, но воды на всех не хватило, а идти на паровоз за новым ведром солдат отказался.
— Наверное, их специально отбирают таких, — вздохнула Наташа. — Самых тупых и жестоких.
— Их такими делают, — возразила Ося. — Если знать, на что давить, человеческое из человека можно очень быстро выдавить.
— Но из нас же не выдавили.
— Значит, не сильно давили.
— Ты подписала? — спросила Наташа полчаса спустя.
— Нет.
— Я всё подписала. Как сестрёнку младшую привели, как объяснили, что с ней будет, если не подпишу, — всё подписала. У нас родителей нет, я её растила. Она такая правильная. Сказала, что писать мне не будет, не хочет иметь ничего общего с врагами народа.
— А ты что?
— Согласилась. Так лучше. Я ведь и в самом деле виновата. У нас в газете опечатка случилась, а я выпускающая была, просмотрела. Вместо «спасибо, товарищ Сталин» набрали «спасиот, товарищ Сталин». Наборщика взяли, меня взяли, секретаря взяли. Мне ещё по-божески дали, пять плюс три. За сестрёнку обидно, конечно, теперь я для неё всё равно что умерла. А у тебя кто остался?
— Никого, — ответила Ося. — У меня на воле не осталось никого.
Ехали медленно, на станциях не останавливались, зато подолгу стояли на каждом семафоре, пропускали все встречные поезда. Ося смотрела сквозь решётку, сквозь коридорное, не до конца замёрзшее окно на мелькающие телеграфные столбы, чёрные точки изб на белых равнинах, деревья, гнущиеся под тяжестью снега. Где ты, Яник, куда несёт судьба, к тебе или от тебя?
Ночью конвойный достал из пачки «Беломора» последнюю папиросу, скомкал пустую пачку и затолкал под откидывающуюся доску на верхней полке. Ося выждала, пока он уйдёт, наклонилась вниз, вытащила из щели картонный комочек. Теперь к её сокровищам, пяти листам папиросной бумаги и крошечному огрызку двухцветного карандаша, добавился кусочек картона.
2
Утром шестого дня, после двух смертей и одних родов в вагоне, поезд остановился, за замёрзшим окном замелькали тени, послышался мерный топот многих ног, клацанье затворов, лай собак.
— Приканали! — крикнула одна из уголовниц.
Конвойные отодвинули решётки, женщины потянулись к выходу. Ося спрыгнула на землю, вдохнула свежий, чистый воздух, настолько чистый после шести дней вагонной скученности, что хотелось пить его, как воду. Рядом с ней женщины падали на колени, хватали горстями ноздреватый, покрытый серым налётом снег, жадно глотали его. Конвойные ругались, пинками поднимали их, выстраивали колонну по пять в ряд, пересчитывали. Ося встала в строй, посмотрела поверх голов на прозрачное северное небо, на высокую строгую стену леса, уходящую за горизонт. Люди бегали, суетились, кричали, а лес стоял спокойно и безмолвно, посматривал неодобрительно с высоты, словно удивлялся, на что тратят эти странные существа свой короткий век.
Из первого вагона вынесли длинные рогожные мешки, штабелями сложили на снег.
— Отмучились, касатки, — сказала стоявшая рядом старуха и перекрестилась. Ося закусила губу, заставила себя не отворачиваться, сосчитала. Сорок восемь мешков. Сорок восемь человек.
Колонна тронулась, потащилась, хромая и падая, по широкому снежному тракту. Конвойные с собаками шли по бокам, поверх высоких снежных брустверов, иногда спускались, подталкивали прикладами отстающих. Брустверы укрывали от ветра, они же отгораживали от мира, и, когда Ося вглядывалась вперёд или поворачивалась назад, она видела только бесконечную человеческую реку, медленно текущую неизвестно куда меж высоких снежных берегов.
Через полчаса слабые начали отставать. Пожилая женщина-археолог из Осиного купе упала раз, два, на третий не смогла встать. Собака подскочила, зарычала, женщина закричала по-детски высоко и беспомощно. Ося протиснулась назад, помогла ей подняться. Женщина часто, мелко закивала, вцепилась в Осину руку, и Ося так и осталась в этом чужом ряду.
Спустя два часа дорога резко свернула направо, и они увидели зону. Тракт упирался в огромные, обитые жестью ворота, от ворот в обе стороны уходил высокий, в два роста, бревенчатый частокол, увитый поверху колючей проволокой. Над частоколом тянулась пунктирная нить сторожевых вышек.
Колонна остановилась. Лейтенант ушёл внутрь через маленькую калитку рядом с воротами, вернулся только через полчаса, сытый, довольный, розовый, приказал, по-мальчишески наслаждаясь возможностью приказывать: «По пятёркам заходи». Два солдата подняли тяжёлую перекладину, с трудом раздвинули ворота, и первый ряд шагнул в зону, где уже стояла местная охрана в готовности приступить к очередному шмону.
После шмона их повели в баню, холодную и грязную, где каждой выдали по ушату воды, а одежду забрали на прожарку, и долго ещё дожидались они своей одежды, сидя голышом в холодном предбаннике. В дощатом бараке, затянутом брезентом, было теплее, в самом центре в раскалённой железной бочке полыхал ровный огонь, рядом полуголые уголовницы резались в карты. Но до покрытых инеем барачных углов тепло не доходило, и женщины на ближайших к двери нарах сидели укутанные, как капуста.
— Котлас, — тихо сказал кто-то рядом с Осей. — Пересылка.
Её никто не слушал, все кинулись занимать лучшие места. После купейной скученности и ледяной бани барак казался дворцом. Наташа залезла на самый верх, Ося пристроилась рядом, оглядела с высоты приземистый длинный барак, грубо сколоченные трёхэтажные нары от стены до стены, узкий проход между ними, огромный лозунг «Борись за чистоту» над входом. Вечером раздали хлеб и принесли кипяток, утром выдали первую за неделю горячую еду — суп из крупно нарезанной свёклы и селёдки с потрохами. Ося суп есть не стала, отдала соседке слева, Наташа съела, сказала грустно: «Надо сразу привыкать».
К бараку прилегал
