с опаской, взял револьвер. Оружие оказалось неожиданно тяжелым.
— Смотри, заряжают его вот так, а чтобы выстрелить, надо нажать на этот крючок. Ну и хорошо, ну и отлично, — приговаривал Егор, замечая, что Дугар забыл свой страх и уже безбоязненно поднимает револьвер на уровень глаз и целится в макушку дерева.
Оба до того увлеклись, что не заметили, как их окружили любопытные.
— Покатать тебя на машине, Дугар?
С замиранием сердца последовал Дугар за Егором. Хлопнула дверца, Егор с силой рванул на себя какую-то металлическую палку, и машина двинулась с места. В первое мгновение Дугар от испуга зажмурился, но тут же открыл глаза. Необыкновенная радость наполнила все его существо, вытеснив всякую робость. Дугар впился глазами в руки Егора, которые выделывали какие-то странные, непонятные движения. И, видимо, покоряясь этим движениям, машина то плавно поворачивала, то объезжала рытвины и глубокие ухабы на дороге. Дугар и не заметил, как они вернулись назад и въехали в ворота. Егор остановил машину, и Дугар неохотно вылез. Потом Егор открыл какой-то ящик в задке машины. Дугар увидел мотки провода и мелкие железки, неизвестно для чего предназначенные. Но вот Егор поднял переднюю крышку, и из-под нее вырвался горячий пар. Дугар весело засмеялся: выходит, машина похожа на живого человека — тоже не может обойтись без горячего чая.
— Дугар, а Дугар! — раздался позади сердитый голос домоправителя. — А ну, ступай сюда!
Чувствуя за собой вину, — он не успел наколоть дрова, — ожидая выговора, Дугар нехотя подошел.
— Ты жив? Я уже думал, конец нашему Дугару! Разве можно так пугать старика! Мы все перепугались, даже сам гэгэн. Я запрещаю тебе водиться с этими безбожниками-русскими. Ничего хорошего у них на уме нет! Как бы еще и тебя на грех не навели.
Дугар смолчал, но в душе с ламой не согласился: ничего дурного в поступках Егора он не видел.
Вечером он принес во флигель дрова: бурята-переводчика не было, а русские разговаривали очень громко, почти кричали друг на друга. Дугар возился у печки, наблюдая за спорящими краешком глаза. Глаза Егора ярко блестели, а его долговязый товарищ смотрел угрюмо. «Наверное, бранит Егора из-за меня», — подумал Дугар и пожалел друга.
* * *
Стояла середина апреля, но по ночам все еще лютовал мороз. Однажды среди ночи повалил густой снег. Он слепил глаза, набивался за воротник, и Дугар, спасаясь от ненастья, забрался в Егорову машину. Ну и метель! Такая и юрту сдуть, и ограду повалить может! На мгновенье пришло ему в голову, что как раз такая погода для воров самое раздолье, но он поспешил прогнать эту мысль: кто в этакую метель решится высунуть нос наружу?
Дугар натянул доху на голову и крепко уснул под завывания ветра.
Вдруг его рванули за руку. Голова словно обо что-то ударилась. Солнце ослепило Дугара. Что это, сон? Ведь только что мела метель! Он хотел поднять голову — и не мог; так сильно она кружилась.
Ему чудилось, будто он падает с высокой горы, будто ему запорошило глаза и он плохо видит. Он попытался протереть глаза рукавом, и только тут проснулся. Дугар выскочил из машины и сразу увидел и ламу, и двоих русских, и бородатого переводчика, и послушника гэгэна. Лица у одних были растерянные, у других сердитые.
Дугар почувствовал на щеке что-то горячее, схватился за щеку — кровь… Снова, как перед пробуждением, закружилась голова: Дугар с трудом удержался на ногах. Высокий русский что-то кричал, размахивая маузером.
— Что ты натворил, Дугар! — сказал домоправитель гэгэна. — Покуда ты спал, в другую машину забрался вор, утащил сапоги да еще и бумаги какие-то.
Дугар отчаянно перепугался, умоляющим взором смотрел на разгневанного офицера. Пощечина обожгла другую щеку. Дугар пошатнулся, сжался, готовясь к самому худшему. И вдруг он вспомнил: ведь его всегда считали таким сильным, что хоть и на медведя выходи! Нет, он не даст забить себя насмерть, хотя вина его и в самом деле велика. Когда офицер замахнулся для нового удара, Дугар неуловимым движением перехватил его руку, с силою рванул на себя и в сторону. Долговязый едва на ногах удержался.
— Опомнись, сынок! — пронзительно закричал лама.
Дугар разжал руки, и в тот же миг офицер выхватил маузер. Но Егор успел предупредить неминуемое: пуля ушла в землю, никого не задев. Толпа кинулась врассыпную. Долговязый подмял Егора под себя, и, увидев это, Дугар бросился на помощь. Он вцепился в своего обидчика, пытаясь оттащить его от Егора.
— Что здесь происходит? Остановитесь немедленно, — раздался рядом голос.
Дугар оглянулся и обомлел — перед ним стоял сам Джалханза-гэгэн. Парень мгновенно упал ниц; оба русских тоже прекратили драку, поднялись на ноги и почтительно поклонились гэгэну. Джалханза недовольно посмотрел на них.
— Почему звучат выстрелы? Кровь пролить надумали?
Все молчали.
— Если кругом смута, это не значит, что надо устраивать смуту в моем монастыре. Я не желаю, чтобы рядом с моим жилищем проливалась человеческая кровь.
Бурят перевел.
— Караул усилим. Вполне понятно: парень не может бодрствовать ночь за ночью. Мы дадим ему сменщика. Слышишь? — повернулся он к своему эконому. — Нынешним вечером поставь нового караульщика. — И, снова обращаясь к русским, гэгэн продолжал: — Очень сожалею, что в моем доме произошел такой прискорбный случай. Мы распорядимся отыскать вора. А не найдем — постараемся возместить ущерб. Я кончил.
Неторопливо, величественно гэгэн двинулся прочь. Русские поклонились ему вслед, а простертые на земле монголы шептали молитвы: гэгэну воздавались божеские почести. Егор подошел к Дугару, вытер ему кровь со щеки. Указывая пальцем на удаляющегося офицера с маузером, сказал гневно:
— Дрянь, а не человек!
Да, Дугар и сам понял, что это за птица. Не подоспей вовремя гэгэн, неизвестно, как бы все обернулось. Долговязый ни за что не простит Дугару! Может, бросить монастырь и вернуться к отцу? Егор пошел к себе во флигель, а Дугар продолжал стоять на месте как вкопанный. Из флигеля доносились громкие крики спорящих. Если бы не Егор, лежать бы сейчас Дугару с пулей в сердце. Нет, нельзя уходить, бросив Егора одного!
ГЛАВА ВТОРАЯ
Нет в Монголии времени прекраснее весны. Снег еще лежит на северных склонах гор, держится по оврагам и распадкам, но в степи уже пробивается свежая травка; туман, что ползет из ущелий, пахнет свежестью; отощавший за зиму скот снова нагуливает жир. Но в этот год, год Белой Курицы, «прекраснейшее из времен года», как называют весну в одном старинном сказании, не принесло людям радости. Слишком силен был запах пороха — он перекрыл и заглушил
