все дивные запахи весны. Штык, приставленный к груди народа, грозил смертью, и жить становилось все тяжелее, Не в силах дольше терпеть, народ встрепенулся, сбросил временное оцепенение, расправил плечи и поднялся на борьбу за свое счастье, свободу и независимость.
Отголоски бури докатились и до монастыря Джалханзы-гэгэна. Время от времени в окрестностях поселка появлялись вооруженные солдаты, мирную землю тревожили выстрелы, в лесу, в прибрежных камышах вспыхивали пожары. Развелось множество бродяг, и — как видно, неспроста — зачастили в монастырь гонцы, злые, растерянные; они привозили гэгэну письма с изображением конского копыта или птицы на всех четырех углах листа. Это означало: сверхсрочно! Почти во всех письмах говорилось об одном: о поголовном наборе аратов в армию и о заготовке провианта. А позже вооруженные отряды начали объезжать аил за аилом и уводили всех здоровых мужчин, коней, верблюдов. От соседа к соседу, от аила к аилу поползли слухи о беззакониях, грабежах и убийствах. Толковали, что в Хубсугуле, на границе с Тувой, в Кяхте, Урге, Кобдо, Улясутае идут бои. Народная партия собрала под своими знаменами войско и повела его против белогвардейцев и гаминов. Доходили вести, что на севере стоит русская Красная Армия. Отыскать истину в этом ворохе слухов было очень непросто. А все неясное, непонятное внушает тревогу. Откуда ждать беды?
Гэгэн Джалханза не слишком хорошо знал, что происходит на монгольской земле, но не переставал думать о будущем: сегодняшний день был хуже вчерашнего, будет ли завтрашний хуже сегодняшнего? Немало повидал гэгэн на своем веку, приходили и проходили смутные времена, менялись правительства. Но такого беспорядка видеть еще не доводилось. Минувшею зимой гэгэн, в составе войска барона Унгерна, принимал участие в освобождении Урги от гаминов и даже получил пост премьер-министра. Но уже тогда он знал, что на севере копит силы Народная партия. А события в красной России развивались столь стремительно, что от искр гражданской войны на Дальнем Востоке, того и гляди, мог заполыхать пожар и в Монголии, и тогда правлению барона Унгерна — конец. Взвесив все это, гэгэн счел за лучшее схитрить. Под каким-то благовидным предлогом он отправился на север в свой монастырь, да и остался там, хотя перед отъездом уверял, что отлучка его будет самой непродолжительной. Проницательный взор гэгэна различил, как скудеет родная земля под иноземным гнетом, а независимость страны, интересы нации старый лама ставил выше всего. Правда, о таких его взглядах почти никто не подозревал. Он знал, что на севере армия Сухэ-Батора{22} неизбежно столкнется с гаминами, но на чьей стороне будет перевес, кому достанется победа, решить было трудно. И он твердо положил дожидаться исхода войны у себя в монастыре. Когда барон Унгерн, от имени богдо-гэгэна, прислал за ним две машины с русскими офицерами, он категорически возразил, что время для поездки неблагоприятное — еще холодно, а он не совсем здоров. И велел русским остаться в его резиденции.
Глухими ночами он принимал посланцев из Урги, Кяхты, Улясутая, сопоставлял донесения, оценивал обстановку.
Верность тем или иным взглядам с особой отчетливостью обнаруживается в трудное время. Одни, подобно Джалханзе-гэгэну, присматривались к обстановке и выжидали, другие были в растерянности, не зная, на чью сторону встать, третьи просто надеялись на перемены к лучшему, четвертые только негодовали и возмущались… Мелькали тревожные весенние дни, но ничто не менялось в жизни юного Дугара. Он только перестал выходить в караул каждую ночь, а главное — крепче прежнего подружился с Егором.
— Вашей стране необходим транспорт, машины. Ты уже взрослый, Дугар, я научу тебя водить автомобиль, — сказал однажды Егор через переводчика.
Дугар был смышленым парнем, машины он теперь нисколько не боялся, смело включал зажигание. До сих пор он и не представлял себе иных средств передвижения, кроме лошади да верблюда, а теперь сам сел за руль. Это было похоже на чудесный сон! Сперва дело не ладилось, часто мешал домоправитель гэгэна, недовольный общением Дугара с русским. Но что он мог поделать? Дугара влекло к Егору неудержимо. Как ни странно, у гэгэна учение Дугара ни малейшего неудовольствия не вызывало. Напротив, он одобрял дружбу с русским.
— Монголу представился счастливый случай выучиться править машиною, — объяснил он как-то раз своему эконому. — Скажи русскому: пусть обучает мальчишку по-настоящему, не ради баловства.
С тех пор Дугара невозможно было оторвать от машины. Заведя мотор, они с Егором кружили на ней вокруг поселка. Однажды забрались далеко — к старому Ульдзию. Старик перепугался, но и обрадовался безмерно: шутка сказать — сын таким чудищем править учится! Стало быть, умный вырос у него сын. Проводя много времени с Дугаром, Егор начал понимать и говорить по-монгольски…
Егор Степанович Дорогомилов родился в Сибири. Не оттого ли он так быстро почувствовал искреннюю симпатию к здешним краям? А тот, другой офицер, Степан Тимофеевич, провел юность в Петербурге; Монголия казалась ему страной ледяного холода, и потому выходить наружу он не любил и все больше отсиживался в четырех стенах флигеля. Да и нрав у него был вздорный, подозрительный. Очень скоро он сошелся накоротке с пьяницею-бурятом. Самданом его звали. Часто они коротали время вдвоем за бутылкой водки. В последние дни ссоры между Степаном и Егором повторялись все чаще. Степан долго приглядывался к Егору и в конце концов решил, что это красный шпион, и возненавидел его смертельно. Они были полной противоположностью друг другу. Отец Егора, крестьянин, одетый против своей воли в солдатскую шинель, погиб в русско-японскую войну. Он оставил сыну клочок земли, на котором тот гнул спину с утра до ночи, перебиваясь, как говорят русские, с хлеба на квас. Земля держала его цепко: надо было кормить старуху мать.
В 1915 году его взяли в армию и отправили далеко на запад, на Украину. Он дрожал в холодных, мокрых окопах, дышал кислым пороховым дымом да спускал по команде курок. В бою с австрийцами он был тяжело ранен в ногу и долго провалялся в госпитале. Потом попал на краткосрочные шоферские курсы и под грохот немецких пушек возил снаряды и патроны по белорусским и украинским лесам. Тут грянула Октябрьская революция. Как раз в эту пору Егор был снова ранен. Едва рана зарубцевалась, он подался в тыл, на родину; часто брел пешком, потому что сесть в поезд было почти невозможно. Казалось, войне настал конец; но не успел Егор вернуться домой, как угодил в объятья Колчака. С остатками колчаковцев и очутился он в Монголии, не успев как следует разобраться, где же искать правду — у красных или у белых. Больше всего на свете хотелось бы
