Покупали маленькие, в качестве сувениров, хотя они предназначались для уборки на кладбище. Самые маленькие венички – не для детей, не для сувениров, они для кладбища – удобно везти, удобно сметать пыль и листья. На вениках всегда стоял дядя Ахмет. Он сам их вязал. Прямо на базаре. К нему всегда стояла очередь из туристов. Дядя Ахмет умел продать любой веник. Он ничего не делал для этого, просто сидел и вязал. Люди подходили, смотрели за работой и обязательно покупали. Самые маленькие пользовались большим спросом. Дядя Ахмет вязал все меньшего размера, и они все лучше продавались. Он не задавался вопросом почему. Просто вязал те, которые хотели туристы.
Местные тоже покупали. Когда требовался веник для паутины, на здоровенной ручке, очень мягкий, шли к дяде Ахмету. Если просили продать по другой цене, как для своих, дядя Ахмет даже не отвлекался от вязания очередного веника. Для всех у него была одна цена.
Чем отличался веник для паутины дяди Ахмета от всех прочих? Им невозможно было убить паука. Только нежно смести паутину и вынести во двор. Дядя Ахмет любил пауков. Как и многие в селе, считал, что они приносят радостную весть. Так что пауков не убивали, а выносили. Паутину оставляли на дереве, давая новую жизнь. Если бы дядя Ахмет узнал, что кто-то убил паука, ни за что бы не продал свой веник.
Арнольдик, Белки и Стрелки
Вокзал – это целая жизнь. В Москве тоже так было. Только рынок находился рядом со станцией метро. И только на этом рынке можно было купить четвертинку паляницы или половинку серого хлеба, того самого, из моего детства. Там стояла тетя Тоня и отрезала хлеб, доставала лаваш на три листа или на шесть, там же продавала лепешки из тандыра. У соседей они не продавались, а тетя Тоня их распродавала влегкую. Ей же отдавали под конец дня то, что не продано и завтра уже не выставишь – тетя Тоня умудрялась продать и цыплят, и яйца, и сыр. Ныряла под прилавок и доставала. Даже местные жители приходили на рынок после шести вечера. Рынок уже закрывался, а тетя Тоня все еще продавала остатки со скидкой. Давала двадцать процентов, пятьдесят, иногда отдавала просто так. Ей было жалко продукты. Помятые помидоры, например. Как выбросить? Можно сделать томатную пасту или добавить к мясному фаршу. Или оставшиеся кости, субпродукты – как выбросить? Многие для собак берут. Тетя Тоня очень любила собак, всегда подкармливала тех бездомных, которые гуляли рядом с рынком. Они никого не признавали, скалились, рычали, а при виде тети Тони превращались в ласковых щенков. Эти звери, державшие в страхе всю округу – уже несколько раз вызывали службу по отлову, – становились милыми песиками, едва видели свою «хозяйку». Тетя Тоня выходила к службам, показывала на собак, которые приветливо махали хвостами, не скалились, а улыбались, и говорила: как таких забрать? Да они ручные! Рынок стерегут, никакие камеры ставить не надо. Что было правдой. После закрытия рынка эта свора не пускала на территорию никого. Тетя Тоня рассказывала, что у нее был один покупатель, очень богатый мужчина, на «Мерседесе» ездил, но всегда заезжал за половинкой паляницы. Очень любил этот хлеб. Так его «Мерседес» несколько раз угоняли, даже с охраняемой парковки. Он стал оставлять машину рядом с рынком. Тетя Тоня его лично пускала на стоянку. И больше никто его машину не угонял. Да и кто бы решился, если на тебя несется стая бродячих собак, каждая из которых раскормлена до размера небольшого теленка. Тетя Тоня постаралась.
Я вспомнила, что на московских рынках всегда крутились собаки. В селе никогда ни кошек, ни собак не было. В каждом доме, дворе, конечно же, жили и собаки, и кошки, но на базаре они появлялись редко. Только Арнольд – недоразумение природы, как про него говорили в селе. Арнольд был пинчером, смешанным с овчаркой, или я не знаю, что там пошло не так. Пес был маленьким, но злобным, дерзким и визгливым. Больше было, конечно же, визга. Хозяйкой Арнольда была тетя Римма. Ей же принадлежали две коровы, Белка и Стрелка. Впрочем, половину коров в селе звали Белка и Стрелка. Очень популярные имена. По вечерам их разводили по домам, и тетя Римма считала, что ее Арнольдик загонит скотину куда нужно. Хотя все Белки и Стрелки в стаде и так знали куда идти, а от лая Арнольдика у них болела голова. Они мычали и пытались на него наступить. Пес же умело уворачивался и продолжал заливаться лаем. Поскольку дорога домой шла через базар, от лая Арнольда уже у всех людей начинала болеть голова, не только у коров. Его все грозились придушить или наехать при случае тачкой.
В тот день все пошло не по плану. На полях выгуливали не только коров, но и баранов. Последних обычно гнали дальше, но новый пастух, Борик, двоюродный племянник Казбека Альбертовича, решил, что устал, и не погнал баранов на дальнее пастбище. Борик был молодым, неопытным, да еще и не местным – из другого села. Поэтому он был не в курсе, что баранов нельзя гнать через базар и вокзальную площадь, надо по другой дороге. И погнал туда, куда пошли коровы, которым пастух не требовался. Так что на базаре вдруг оказались коровы, а следом бараны.
Арнольд лаял будто в последний раз. Все за него переживали. Вот сейчас еще раз гавкнет – и разрыв сердца. Он лаял на баранов, которые не понимали, откуда раздается лай. И, кажется, у них тоже разболелась голова. Иначе то, что произошло потом, объяснить сложно. Коровы, чьи дворы были рядом с базаром, спешно скрылись. Остальные все еще желали смерти Арнольду, который просто не замолкал. Бараны же обалдели и застыли – они не привыкли, что на них лают. И не привыкли ходить через базар и вокзальную площадь. Арнольд же надрывался до хрипоты. Тогда бараны двинулись на коров, а те, решив не связываться, пошли дальше. Дальше был только вокзал, точнее, его здание. Оно всегда пустовало. Там все было как положено: скамейки, две колонны – но кому нужно огромное здание, когда пассажирские поезда дальнего следования останавливаются на две минуты, а если дольше, значит, точно важная делегация. Но бараны про время стоянки и делегации ничего не знали. Они просто хотели скрыться от надоедливого лая Арнольда. Как и люди, которые заходили на вокзал, чтобы побыть в тени, не стоять на
