солнцепеке, продышаться.
В тот день на вокзале оказалось многолюдно. Почти все места на лавочках занял местный ансамбль танца. Ожидалась делегация, кажется из Махачкалы. Их должны были встречать на вокзале по всем правилам: с цветами, пирогами и танцами. Казбек Альбертович отчаянно потел в костюме и мечтал распустить галстук. Но стоял – положение и должность обязывали. Поезд немного задерживался. Танцоры тоже стояли в костюмах, каждый из которых весил килограммов десять. Все страдали. Когда приехал поезд, конечно же, встрепенулись, подобрались. Казбек Альбертович заранее расплылся в улыбке. Ансамбль начал танцевать. Члены делегации спустились из вагона и тоже из последних сил улыбались – в вагонах было душно и жарко. Кондиционеров в поездах тогда не было. Но все как-то пытались держать лица, пока на перрон прямо из здания вокзала не вышли бараны. Поскольку бараны не знали, что им нельзя ходить по перрону и железнодорожным путям, а про приехавшую делегацию им никто не сообщил, делегатам оставалось или вжаться в стену вокзала, или запрыгнуть назад в вагон. Поезд тоже не мог сдвинуться, потому как задавить целое стадо баранов ни один машинист не захочет. Следом за стадом выскочил бледный Борик, и Казбек Альбертович закатил глаза, понимая, что как-то придется оправдываться за родственника. А потом выскочил Арнольд, который трясся, выл и сипло лаял. За Арнольдом бежала его хозяйка тетя Римма, которая кричала, что ее песика все испугали. Ансамбль замер на местах – танцевальные костюмы и туфли приходилось отстирывать самим. Члены делегации тоже не двигались – их костюмы и ботинки стоили немало, да еще и не достать. А после прохода баранов весь перрон был завален экскрементами. Арнольд тоже остановился и от переживаний навалил кучу. Прямо рядом с Казбеком Альбертовичем.
В общем, торжественная встреча так и не состоялась. Члены делегации вернулись в поезд и предпочли там ждать, когда баранов уведут с железнодорожных путей. Члены танцевального ансамбля встали на такие высокие полупальцы, на каких никогда не танцевали, – чтобы пробраться между оставленными стадом сюрпризами и не испортить балетки. Казбек Альбертович просто стоял и не знал что делать. Никто не знал. Но вроде как баранов согнали, поезд пустили. Казбек Альбертович тоже на мысочках стал пробираться назад, на улицу. Кто был виноват? Борик кричал, что этот пес, который испугал баранов. Тетя Римма кричала, что Борик, который перепутал пастбища, а ее Арнольдик просто испугался. Ансамбль, которому все равно пришлось перестирывать балетки, винил во всем Казбека Альбертовича. Ну можно было музыкантов пригласить или устроить встречу в Доме культуры. А Казбек Альбертович никого не винил, только провидение, которое говорило, что вокзал скоро закроют.
Все, кого я помнила из детства, уже умерли. Остались лишь мои воспоминания. Хотя я и в них не уверена. Я была ребенком, а в детстве сохраняется лишь светлое, радостное, яркое. Для меня базар стал таким ярким и светлым воспоминанием. И мне удалось его пронести через всю жизнь. Эту любовь к прилавкам, выложенным пирамидкам фруктов и овощей, общению, самому процессу выбора. Для кого-то это тяжкий ежедневный труд. Иногда, как мне кажется, невыносимый. Для меня – детское счастье, возможность наесться до отвала самым вкусным. Базар и вокзал для меня неразделимы. Вокзалы я не люблю, мне всегда было на них плохо. Это бесконечная дорога, которая, кажется, никогда не закончится. Невыносимое ожидание, длящееся двое с половиной суток. И я очень часто ехала одна под условным приглядом проводницы. А базары я люблю до сих пор. Нежно и трепетно. Нахожу своего мясника, свою овощную женщину, своего рыбака. Рассказываю про себя, про детей. Мне рассказывают про свои семьи. Это входит в обязательное общение. Иначе никак. Мне нравится ходить на базары и рынки со своим взрослым сыном, все восторгаются, я чувствую себя суперженщиной, раз родила такого красивого и умного молодого человека.
Тропа здоровья вдоль города мертвых
Снова московский рынок. Все продавцы вроде как работают, а вроде как и нет. Что-то случилось.
– Мы попали под реновацию. Хотят снести, – объясняет мне Анжела. – Будут строить здесь фудкорты или как там они называются.
– Ой, да просто ремонт сделают, давно пора, – отвечает ей Альбина. – Два года назад тут помахали кисточками и разошлись. Парковку закрыли, дорогу переделали. И все. Сейчас так же будет. Зачем здесь фуд, этот, как его? Кто сюда поедет? Прям из центра будут приезжать, ага.
– Может, и будут, – заметила Анжела. – Мы же рядом с метро и третьим кольцом.
– Тогда я домой уеду, – заявила Альбина, – давно собираюсь. Вот и пришло, видимо, время.
– Ага, пришло. Тебя там, поди, ждут, – сказала Анжела.
Альбина заплакала.
– Прости, я не хотела, – извинилась Анжела.
Да, все знали, что Альбина хочет домой. У нее там сын. Она отправляет деньги. А сын просит еще и еще. Неприкаянный он, неустроенный. Альбина за него очень переживает.
– Что ты вспоминаешь из своего детства? – спросила Анжела.
– Тутовник, – ответила я.
– А я мандарины. У нас было много земли. У моего отца. Не просто сад, а земли. Он выращивал мандарины. Говорил, что они еще моих внуков прокормят. А вышло так, что эти мандарины стали никому не нужны. Отец давно умер. Мама жива. Болеет, правда. Почти не ходит. Надо операцию делать на ногах, а она отказывается. Говорит, ее срок давно пришел. Наоборот, задержалась на этом свете. Я ей отправляю деньги каждый месяц. Она говорит, не надо. Хочу к ней поехать, но боюсь. Мой брат, младший, уверяет, что приходит ее проведать, присматривает. А вдруг нет? Вдруг я увижу, что она совсем плоха и брат ее бросил? Сыну моему тоже не до старой бабки, у него своих забот по горло. Соседки, наверное, присматривают. Но все равно разрываюсь – тут деньги, а там что? Там я столько не заработаю.
Ты знаешь запах мандаринов? Тех, которые еще немного зеленые? Они самые вкусные. Кислющие, но ничего вкуснее я в жизни не ела. Каждый день засыпаю и представляю себя в нашем дворе, на нашей земле, где вокруг растут мандарины. Папа срывает мне один с дерева и объясняет, какой хороший, какой еще должен дозреть. Мама говорит, больше нет мандаринов. Как такое может быть? Я ей не верю. Папа сам наладил поливальную систему, оставалось только включить кран. Как все могло исчезнуть? Думаешь, мне стоит поехать?
– Думаю, да, зачем терзать себя предположениями? Лучше поехать и убедиться лично, – ответила я. И тут же дала себе по губам.
Нельзя убеждаться лично. Если детская память сохранила тутовое дерево или
