переживать. Такой сентиментальный стал. Их по макушке гладит, жене руки целует. Малышку Еву так и вовсе затискал.
– Он понял, что мог потерять, – объяснила Зара дочерям. – Правда, поздно понял.
Зара с ним развелась, кстати. И ходила на свидания с каким-то очень интересным вдовцом. Арам пытался ее вернуть, но Зара уже приняла решение. Дочери ее поддержали.
– Зачем? Столько лет прошло! – кричал Арам.
– Это не значит, что я забыла. Простила – да, но не забыла, – отвечала Зара.
Теперь ей было не страшно. У нее была внучка, ради которой стоило жить. И зять оказался очень порядочным мужчиной. Дочь была с ним счастлива, Зара это видела. А Арам? Пытался открыть заведение. Но без Зары у него ничего не получалось. Это же она стояла и обслуживала клиентов. Она заворачивала шаурму. Она же пекла пирожные: наполеон, эклеры, медовик. Эти пирожные приносили больше денег, чем шаурма. Многие женщины приходили к Заре и заказывали целый медовик или целый наполеон. Ожидались гости, нужен был непременно домашний десерт, произвести впечатление. И Зара пекла так, что гости с ума сходили.
Именно Зара наладила тот бизнес, который не шел у Арама, в два счета. Пекла. Ее десерты продавались благодаря сарафанному радио. Местные приходили, заказывали, забирали сами. Никакой доставки, никакой специальной упаковки. Несли торт на руках. И это был лучший торт во всей округе. Зара была счастлива. Она пекла, пока малышка внучка спала рядом в люльке. А внучка спала очень сладко, когда бабушка пекла десерты. От запахов в доме хотелось или есть, или спать. Малышка росла спокойной и здоровенькой.
– Это хорошая история, – сказала я Анжеле. – А здесь, у нас, какая будет?
– Не знаю, – пожала плечами Анжела. – Лиана уехала. Ее муж выгнал. После третьего выкидыша. Она тоже домой вернулась, к родителям. Муж на развод подал. А она тут стояла с кровотечениями. Мы ей «Скорую» вызывали. Бедная девочка, так страдала. Может, там успокоится, подлечится. Хорошо, что уехала.
– Я не знала, – призналась я. Лиана торговала рыбой. Всегда улыбчивая, доброжелательная. Если попросить, могла почистить рыбу, отрезать плавники. Я думала, она счастлива. Все так думали, потому что Лиана все проблемы оставляла за воротами рынка. И всегда улыбалась. У нее была мягкая, нежная улыбка. Она, выкладывая филе в морозилку, подсыпая лед, не пользовалась перчатками.
– Как у вас руки не мерзнут? – как-то спросила я.
– Вы когда-нибудь ловили рыбу в горной реке? – ответила Лиана. – Это неповторимое ощущение. Вода ледяная, она обжигает. А рыба – вот, здесь, крутится прямо под руками. Кажется, поймаешь сразу. Но нет. Она выскальзывает. И руки коченеют, их вообще не чувствуешь. И в какой-то момент наступает спокойствие. Ничего не важно – ни рыба, ни ты сам. Только руки, погруженные в ледяную воду. Вода будто все вытягивает, освобождает. Будто все невзгоды и болезни уносит. Мама запрещала бегать мне на реку, когда я была простужена. А я ее не слушала, бежала. И на следующий день была здорова. Думаю, меня река лечила.
Да, я тоже помню горную реку в горном санатории. Считалось, что, стоя в ней, мы укрепляем легкие. Мы же считали, что не умрем от легочного заболевания, а прямо здесь же, от разрыва сердца, настолько пробирала холодная вода, дотягиваясь до самого нутра. Наконец нам, детям, разрешали выйти из воды, растереть ноги и надеть шерстяные носки. Вообще-то была зима. В горах лежал снег. Горные реки никогда не замерзали – слишком сильное течение. Носки не приносили тепла. Ноги горели еще долго. Мы шли назад, в здание санатория. Горело все – ступни, голени. Зайти в реку именно по щиколотку не всегда представлялось возможным. Река бурная, она захлестывает. Оступился – попал в воду по пояс. Камни скользкие. Их не видно под водой. Мы промерзали до костей в буквальном смысле слова. А потом на тропе, которая называлась тропой здоровья, истекали потом. Не чувствовали ног, а внутри все горело.
Тропа здоровья шла вдоль города мертвых. Наш санаторий для детей, страдающих легочными заболеваниями, находился на горе. Вниз было бежать весело, а вот наверх – тяжело, мы кашляли, задыхались. Разреженный горный воздух должен был вернуть в наши легкие кислород, но, кажется, он их только забирал. Воду не давали, хотя пить хотелось отчаянно. Но врачи говорили, что пить вредно. Ноги болели, кололи, щипали. Иногда я вообще не чувствовала ступни – ни одного пальца. Останавливаться разрешалось на секунду. Два раза вдохнуть и идти дальше. После месяца в этом санатории мы вполне бодро бегали по тропе здоровья, не обращая никакого внимания на город мертвых, где сохранились древние могильники. В этом месте раньше находилось древнее село. И в город мертвых уходили люди, чувствовавшие приближение смерти. Больные, зараженные. Они добровольно заточали себя в склепы и ждали смерти. От истощения, обезвоживания. В каждом склепе находились скелеты. Мы залезали, чтобы их рассмотреть поближе. А потом здесь построили современный санаторий. Тропу смерти назвали тропой здоровья. И лечили горной рекой, прогулками, воздухом. Говорили, что местный воздух исцеляет любые болезни. Не знаю. Я до сих пор боюсь серпантинов и очень тяжело преодолеваю подъемы по лестницам или просто в гору. Физически могу, морально нет – мне нужно постоять и подышать. И ноги сразу становятся будто не моими. Я их не чувствую. Пальцы немеют. Даже в самую жару они становятся синими, будто их заморозили.
В санаторий отправляли детей не только с легочными заболеваниями, но и больных рахитом. Да, там кормили до отвала. Пять раз в день. Но я всегда худела. Возвращалась тощей, будто меня держали на диете. Некоторых детей да, держали. В меня же впихивали кашу, картошку, хлеб. Я не могла есть. И спать не могла толком. Мне снились люди, которые заточили себя в городе мертвых. Я видела их скелеты. Они лежали, сидели, их никто не захоронил в земле. Они остались в этих сооружениях, которые позже стали достопримечательностями. У некоторых рядом лежали миски – наверное, они все же что-то ели. На скелетах оставались драгоценности, значит, сюда приходили и женщины. Были и скелеты женщин с младенцем на руках. Это страшно. Что заставило мать обречь себя на смерть вместе с ребенком? Он заболел? Или она заболела? Почему они не умерли своей смертью, а ушли в город мертвых? Туда все уходили самостоятельно, своими ногами. Что может заставить человека добровольно уйти умирать, не бороться за жизнь? Кто умер первым – мать или ребенок? Если ребенок, то как мать смогла это пережить? Если мать, то как
