она обрекла на смерть ребенка? Я не понимала. Все время мучила воспитателей вопросами: почему она не спасла ребенка? Почему не боролась за собственную жизнь? Почему? Почему?
Точно так же я мучила вопросами бабушку: почему все не могут уехать в город, если захочется? Почему нужно выходить замуж, если не хочется? Почему я могу уехать, а кто-то нет? Почему нужно обязательно родить мальчика? Почему? Почему? Почему мама не любит село, если здесь все такие добрые? Почему ее заставили уехать? Почему она приезжает будто преступница? Почему? Почему?
Бабушка мне не отвечала. Я не настаивала. Детские ощущения меняются очень быстро. От пронзительного горя до полного счастья. Я не испытывала в детстве горя, никакого. Мама приезжала, уезжала. Когда закрылось пассажирское сообщение между Москвой и нашим селом, мама прилетала на самолете. До Минеральных Вод, потом на автобусе или такси. Получалось даже быстрее. То, что выходило в разы дороже, я не понимала.
Мама как-то прислала телеграмму, что приедет на поезде. Мы с бабушкой пошли ее встречать, я тогда была постарше и уже не боялась маминых приездов. Бабушка говорила, что не надо идти встречать, мама наверняка все опять перепутала или опоздала. Да, мама могла опоздать на поезд приблизительно на трое суток. Или на неделю. Но я настояла. Хотела встретить маму на вокзале. По дороге нарвала букет полевых цветов. И мы с бабушкой стояли на перроне. Естественно, мама не появилась. Бабушка хмыкнула. Я бросила букет на землю. Мы пошли домой, хотя бабушка предлагала зайти на базар – купить мне что-нибудь вкусное. Я не хотела. Я хотела встретить маму.
Когда мы вошли в дом, из дальней комнаты, считавшейся бабушкиной спальней, вышло привидение. Я заорала и выскочила во двор. Бабушка вслед за мной. Это была мама. Просто она завернулась в простыню. Оказалось, мама действительно опоздала на поезд и прилетела на самолете. Приехала и тут же уснула – устала. Она не могла понять, чего я воплю, а бабушка ругается. Но как ей было объяснить, что ее стрелки и тушь смылись, поэтому глаза превратились в черные страшные круги? А красная помада смазалась на белую простыню. Поэтому перед нами появилось привидение с черными глазами и размазанными по простыне красными полосами, будто кровью. Мама устала с дороги, поэтому шла медленно, держа руки так, чтобы нащупать стены – свет был выключен. Так что школьные страшилки про привидения придумал явно тот, кто видел мою мать. Или человек с такой же детской травмой.
Даже не знаю, как я после этого не страдала энурезом и прочими болезнями. Видимо, повлияло пребывание в санатории. Все-таки город мертвых со скелетами выглядел круче, чем моя мама.
– Что еще ты хочешь? – спросила Анжела. Я и забыла, что так и стою рядом с ее прилавком.
– Чеснок, лук, кинзу, тархун, – ответила я на автомате. Всегда брала именно это. Анжела уже успела сложить все в пакет.
– Возьмешь мушмулу? – спросила Анжела. Она знала, что я ее люблю. Мои родные не понимают. То ли груша, то ли персик. Не пойми что. А я выросла на мушмуле. С тонкой кожицей, нежной. Обычно из нее делали варенье, соусы. Но я любила ее свежей.
– Нет, мои ее не едят, – ответила.
Да, мои близкие не ели кизиловое варенье и не пили компот из мушмулы – мои главные радости и сладости детства. Кизиловое варенье казалось им кислым. Для одной себя я варить не хотела.
Анжела кивнула. Взяла несколько ягод и бросила в пакет к помидорам.
– Съешь на здоровье, в свое удовольствие, – сказала она.
Я кивнула. Если снесут рынок, у меня не будет мушмулы, которую я смогу съесть на здоровье, в свое удовольствие. Потому что на рынке не будет Анжелы, которая все про меня знает. И накладывает в пакет то, что я беру, не спрашивая. Мушмулу любила моя бабушка. Ей присылали по целому ящику. Кто-то из тех, кому бабушка однажды помогла своим репортажем.
А еще Анжела не станет для меня доставать молодые грецкие орехи, нечищеные. В скорлупе. Чтобы я смогла сама их дома почистить и сделать настойку из ореховых пленок. И показать детям, как выглядят орехи в принципе, а не из магазина. Настойка из ореховых пленок в моем детстве считалась панацеей от всех болезней. И я до сих пор в них верю. А детям нравится доставать орехокол в виде дракона и дробить орехи. Развлечение. В моем детстве мы дробили скорлупу камнями – на один кладешь, другим бьешь.
Что я помню из детства? Вкус молодых орехов. И желтые пальцы, которые всегда нас выдавали – мы чистили орехи руками. Пленки, которые приходилось отделять от ядер, потом промывать, и это могло занимать часы, а очень хотелось убежать на улицу. А на базаре орехи продавались какие захочешь: чищеные, нечищеные. Нечищеные, конечно, дешевле.
Что еще? Недавно я спросила у мамы, что она помнит о том базаре, вокзале? И она ответила, что ничего. Память отшибло. Ничего хорошего. Только то, как вокзал закрывался, умирал. Когда отменили поезда и приходилось лететь на самолете, потом добираться на автобусе, что выходило намного дороже, чем ехать на поезде.
А я помню базар другим. В его самые счастливые времена. И вспоминается только хорошее, забавное. Например, как отмечали свадьбу Анисы. Свадебная процессия шла по всему селу, проходила и мимо базара. У нас было не принято бросать рис или разбрасывать лепестки роз. Обычно бросали конфеты или деньги, если на свадьбе танцевали. Деньги бросали под ноги танцорам. Потом им выплачивался гонорар, а остаток забирали молодожены. Конечно, это был Артурчик, кто еще мог так поступить. Он запустил шоколадной конфетой в невесту, но попал в жениха. И жених остаток свадьбы ходил с заплывшим глазом. Он уже и промывал водой под колонкой, но ничего не помогало. Аниса переживала за жениха, пока в нее саму не запустили кукурузой. Тоже свадебная традиция. Рис в селе считался деликатесом, его завозили очень редко, нет ни одного блюда в традиционной кухне, основанного на рисе. А вот кукурузы – завались. И кто-то придумал бросать в молодоженов не только деньгами и конфетами, но и кукурузными зернами. Впрочем, эта традиция не прижилась. Аниса потом рассказывала, что стала плохо слышать на одно ухо. Но даже обрадовалась. Она не любила громких звуков, а тут все кричали, поздравляли. Ухо болело, но она не могла пожаловаться. По традиции стояла в углу комнаты, куда заходили гости, поднимали фату, плевали трижды в лицо, чтобы отогнать злых
