гаоляновой соломы, и пришлось со всей силы дергать его на себя, пока тот не надломился. До Гао Ма донесся голос отца Гао Пинчуаня:
– Кто там?
И снова ведшая с юга на север улица. На южном конце ее в тени деревьев сидела группка женщин, которые будто что-то громко обсуждали между собой. С востока и запада неприступными горами и утесами стояли дома и стены. Гао Ма побежал на север и всего-то через несколько десятков секунд уже пересек сыпучую дамбу, нетвердой походкой спустился вниз и оказался в зарослях многоветвистого гребенщика. По наитию Гао Ма побежал на восток. Гребенщик некому было обрезать, так что он разросся пышно и беспорядочно, перемешавшись ветками и листьями, на которых паразитировали приплюснутые ядовитые гусеницы бледно-желтого цвета, получившие у местных звание «ворсистые болячки». Если гусеницы пронзали отравленными щетинками кожу промокшего человека, то та покрывалась зудящими красными опухолями – только когда Гао Ма скрылся от опасности, он обнаружил, что его тело облепили неисчислимые ворсистые болячки – он мчался, попирая устилавшие отмель якорцы, разумеется, не чувствуя, как те колют ему ноги.
Гао Ма спугнул несколько зайцев в зарослях, и те побежали наравне с ним, но скоро остались позади. Слева от него появился шаткий каменный мостик на деревянных опорах, да и гребенщику настал конец. Гао Ма уже добрался до восточного конца деревни, мостик переходил в дорогу, которая вела к полям. Гао Ма не хотелось, чтобы кто-то из деревенских увидел его на дороге, так что он перебежал на дорожку с южного конца мостика, миновал тайком вырытые в песке односельчанами ямы, проник в лесок, поросший тутовниками и софорами. Как раз наступила пора цветения софоры, и между деревьев распространялся дурманящий аромат, от которого тяжко дышится и в груди тесно. Гао Ма все бежал и бежал, а ноги становились все тяжелее, в глазах все сильнее рябило, все тело кололо, запахи проникали в горло. Вертлявые белые стволы тутовника и бурые стволы софоры сплетались в лишенные очертаний плотные силки, затруднявшие шаг и лишавшие пути, куда бы он ни метался. Наконец Гао Ма рухнул на землю.
Раздел второй
Когда Гао Ма очухался под вечер, первое, что он почувствовал, – разгоревшуюся в брюхе сильную жажду, затем – колющий зуд по всей коже. Его пальцы прошлись по коже, и густая прохладца наводнила потовые железы. Его взгляд сузился в тонкую, очень неуютную ниточку. Потрогав лицо, Гао Ма нащупал опухшие до двух щелочек глаза. Ему смутно вспомнилось, что в свином хлеву у наставника Чжу он ударился головой об осиное гнездо и осы ему искусали лицо.
Медленно на западе заходил красный солнечный диск, вечер по началу лета выдался красивый и теплый, придавая всему вокруг очаровательный лоск, на черных как смоль листьях тутовника играл достойный роз красный огонь, белые цветы софоры источали бледно-зеленое благоухание. Легонько задувал вечерний ветерок, отправляя в пляс тутовые листья и софоровые цветы, и в перелеске зазвучало трение друг о друга листьев и цветов.
Когда Гао Ма ухватился за листья тутовника, во всем теле у него защелкали суставы. Он с трудом поднялся. Опухли у него и ноги, и стопы, в пазухах носа все было совсем грустно, они готовы были разорваться. Особенно хотелось напиться. Гао Ма поднапрягся, чтобы уверить себя, что все произошедшее в полдень было не сном, и приставший к его телу свиной корм в сочетании с поблескивавшим на левом запястье стальным браслетом подсказывали: он теперь стал преступником в бегах. Гао Ма было известно, какой проступок он совершил, и месяц с чем-то он выжидал, не находя себе места и не осмеливаясь закрывать окна на задвижки. Жгучая жажда и стянутость кожи мешали ему думать. Гао Ма пересек рощу софор и тутовника в северном направлении, там было русло реки, и он помнил, что по весне отцы и сыновья клана Гао вырыли там скважину.
Раскинувшиеся по песку якорцы кололи стопы Гао Ма, и он старался обходить их, тогда ему стопы начала колоть жесткая песколюбка. Он пытался на ощупь продвигаться вперед. Ярко-красные лучи света рассекали цветы софоры и тутовые листья, решетом ложась на его обнаженное туловище. Гао Ма заметил, что у него на теле, в особенности на руках и груди, повыскакивали нарывы. Он догадался, что это сувениры, оставшиеся от «ворсистых болячек» с листьев гребенщика.
При выходе из рощи софоры и тутовника глаза ослепли от белого песка в русле реки. Красное солнце громадным полуколесом гулко закатывалось за горизонт, на западной половине неба розовели облака, напоминавшие буйно расцветшие цветы. Против воли Гао Ма восхитился чудесным видом и стал ниточками зрения выискивать следы колодца.
Он увидал вспучивавшиеся на обширном красно-желтом русле реки несколько груд бурой земли и, спотыкаясь, кинулся к ним.
Вода-вода. Он бросился на колени к кромке реки, вытянул шею, точно мул, и, как только его губы прикоснулись к водной глади, он ее тотчас же втянул в себя. По прошествии минуты он ощутил огромное наслаждение от того, как скважинная вода раздражала ему рот, горло и пузо. Удовольствие это было несколько чрезмерное, стенки желудка скрутили спазмы. Он слышал, с каким треском вода увлажняла пересохшие внутренние органы. Он бешено всасывал в себя влагу еще минуту, поднял лицо, дал себе передохнуть десять секунд и снова опустил голову к воде. Только теперь он распробовал ее вкус и мягкость.
Вода сырая, вода соленая, вода булькающая. Он погрузился всей головой в воду и затем медленно встал. Вода по загривку и щекам стекала ему на плечи, спину и живот, и там, где вода встречалась с ядовитыми жалами «ворсистых болячек», нарывы раскрывались, токсины рассеивались, и от боли у него туго схлопнулось заднее отверстие.
– Ой-ё-ёй, матушка родненькая, – изнеможденно простонал он, опустил голову и посмотрел в скважину. Стенки колодца обвалились, в воде росли пучки нежно-зеленого мха, среди которого метались головастики размером с бобы сои. У края скважины присели три с кулаки размером лягушки тигровой окраски, ритмично дрыгались у них белоснежные зобы, алчными взглядами, как у тех же тигров, вылупились на него шесть сиявших зелеными каменьями глаз. Он подпрыгнул, гортань сковало рвотным позывом, сразу почувствовалось, как несколько сотен головастиков копошатся у него в животе, да еще по кишкам. Струя воды вырвалась из горла, несясь вперед, как стрела. Гао Ма больше не осмеливался всматриваться в скважину, а развернулся и, покачиваясь взад-вперед, побрел под сень софор и тутовников.
Солнце зашло, небо еще не потемнело до конца, и в рощице софор и тутовников поднялся
