заберешь».
По рощице тутовников и софор зачастили птицы, лес пробудился и ожил. Гао Ма ощутил голод, пошел, отыскал себе софору потоньше, высотой больше двух метров, с громоздящимися на кончиках ветвей пышными цветами, прыгнул на нее, ухватился за ствол и повис на нем всем телом. Под его весом софора выгнулась, извернулась, заскрипела, наконец переломилась, полетела кора на землю, на стволе образовалась белесая трещина, и из нее тотчас же начал сочиться нежно-желтый сок. Гао Ма стал рвать распустившиеся, полураспустившиеся и вот-вот готовившиеся распуститься цветы софоры и принялся запихивать их в рот. Первые несколько цветков будто сами закатились к нему в пузо, а потом он все-таки стал их медленно пережевывать, пробуя на вкус. Нектар софоры имел сыроватый, приторно-сладкий аромат, распустившиеся цветы немного горчили, готовившиеся распуститься цветы немного вязали, и только в полураспустившихся цветах оставалась свежая влага, которая и не горчила, и не вязала, так что Гао Ма стал обрывать только полураспустившиеся цветки софоры. За утро он приноровился и объел цветы с трех софор.
Новые открытия ожидали Гао Ма и в душный полдень. К этому времени ему уже приелись цветы софоры, и, ощутив кисловато-сладкий привкус тутовника, Гао Ма обратил внимание на зажатые в ветвях деревьев пурпурные, ярко-красные и нежно-желтые шипастые шарики.
– Шелковица! – радостно воскликнул он.
Как и при глотании цветов софоры, Гао Ма поначалу тоже не различал, какого цвета ягоды он хватает, а ел с закрытыми глазами. Постепенно он распробовал вкусы. Нежно-желтая шелковица – твердая, сладковатая, очень кислая, терпкая; ярко-красная – чуть жестковатая, сладкая, немного кислая; пурпурная – мягкая, очень сладкая, почти без кислинки, с долгим послевкусием. Гао Ма повсюду рыскал в поисках пурпурной шелковицы и потом придумал такую штуку: увидит тутовник – потрясет его, и перезрелая пурпурная шелковица сама собой падает на отмель. Ко второй половине дня рот у Гао Ма точно уж стал багровым – это он заключил по побагровевшим пальцам. На вторую половину для пришлось важнейшее открытие: он поел белой шелковицы. Такая шелковица – крупная, белого цвета с зелеными наподобие яшмы вкраплениями, со вкусом куда более приятным, чем даже у пурпурной шелковицы. Эти ягоды были с нового вида тутовника, имевшего белую кору, листья размером с ладонь и толщиной с медяк.
К вечеру у Гао Ма сильно разболелся живот. Припав к песку, Гао Ма переворачивался с боку на бок. Когда начали появляться звезды, он на полчаса зашелся поносом, и только после этого боль его отпустила. «Полчаса» – это Гао Ма так прикинул. Часы у него второй сын из семейства Фан отнял еще в прошлом году.
Раздел четвертый
Во что бы то ни стало ночью надо было вернуться домой, посмотреть, как там дела. И, хотя Гао Ма промаялся без приюта всего-то один день, он успел ощутить всю мучительность изоляции от мира людей. Впрочем, подлинной изоляции с ним еще не случилось, днем до него доносились обрывки разговоров собиравших тутовые листья женщин, а забравшись на песчаную насыпь, он смог тайком понаблюдать за трудившимися в полях. Южный ветер принес с собой аромат зрелой пшеницы. Шелкопряды коконы плетут, пшеница подоспела – уже завтра пора жатву начинать? Гао Ма заволновался. Он высадил четырнадцать соток пшеницы, которая отлично подоспела. Побеги чеснока практически все оказались непригодными, а если в негодность придет еще и пшеница, то с чем он будет жить вторую половину года? Почесывая слипшиеся растрепанные волосы, Гао Ма вдруг подумал, что шевелюра у него уже поседела, а на лбу и в уголках рта пролегли морщинки.
Гао Ма принял решение, что надо вернуться в деревню под покровом ночи. Он рассудил, что не будут же полицейские две ночи подряд страдать без дела в его захудалом домишке. По возвращении домой Гао Ма намеревался в первую очередь сменить одежку, обязательно надо было надеть ботинки, он помнил, что у него в побитой бумажной коробке, что в углу стены, лежала прибереженная еще с армейских дней новая пара военных ботинок – братья Фан при зачистке дома не углядели и упустили обувку. В углублении стены восточной комнаты у него еще лежали полученные за первый день продажи побегов чеснока четыреста семьдесят юаней. В тот день вся деревня полагала, что ему очень подфартило. Гао Ма думал, что из этих денег надо четыреста юаней дать Цзиньцзюй, чтобы она купила еды и еще сшила одежды малышу. А семидесяти юаней хватит на дорогу, когда я сбегу на северо-восток. По прибытии туда надо еще отыскать боевого товарища, заделавшегося замначальника уезда, вдруг я его уговорю написать письмо властям Тяньтана с просьбой о снисхождении и прощении вины.
Стальные наручники переливались во тьме мрачным блеском. Если он хочет от них отделаться, то надо расколоть их. Гао Ма ощупал тоненькое стальное кольцо, то уже впилось ему под кожу, с молотком и напильником можно управиться, придется только стиснуть зубы и терпеливо пилить кольцо. Во что бы то ни стало надо было вернуться домой.
Гао Ма не осмеливался идти по главной улице. Он медленно, шаг за шагом шел обратно по пути бегства, настороженно вслушиваясь в общую тишину вокруг и любой шорох в ней. Он все успокаивал себя тем, что полицейские – люди неместные, у народа к ним расположения нет, да даже если я с ними лицом к лицу столкнусь, то все равно убегу. Пушки, конечно, немного пугают, да и они накануне дважды стреляли из них, если под пулей лягу – не судьба, значит. В то же время владели полицейские своим оружием весьма условно, они и днем прицелиться не смогли, что уж говорить о ночи?
И все же при выходе на улочку, которая вела к его дому, Гао Ма напрягся. Тепло стало на сердце от очертаний знакомых домов и деревьев. Он схоронился в софоровой роще, успокаивая сердце и выравнивая дыхание, и осмотрел издалека двор дома. Там все было тихо, только в углу стены стрекотал сверчок, а в окне сновала летучая мышь. Гао Ма взял ком земли и изо всей силы метнул его в окно. Земля громко шлепнулась в тот самый битый котелок. Во дворе и комнатах было по-прежнему тихо. Гао Ма заодно кинул камень, и все равно во дворе стояло безмолвие. Для собственной безопасности Гао Ма сделал большой крюк, зашел к дому сзади, пошел вдоль стены, проскользнул к задним окнам, навострил уши – в комнатах слышалось только шебуршание мышей.
У Гао Ма отлегло от сердца. Заворачивая на улочку, он увидел, как стайки
