пестрых попугаев кружат над улицей и в софоровой роще. Он предположил, что птахи Гао Чжилэна вырвались из заключения и полетели на ночную прогулку. Та же все никак не подраставшая лошадка цвета красного финика бегала по улочке, от гладкой кожи жеребенка пахло туалетным мылом.
Распахнув двери в дом, Гао Ма удивился, волосы тотчас же встали дыбом. Из-за долгих блужданий в ночи его глаза привыкли к темноте, так что он с порога увидел, что в дверях восточной комнаты стоял человек, собрался он было сорваться на бег, но его ноги точно корнями в землю вросли. Гао Ма ощутил, как вслед за выветрившимся запахом крови нахлынул такой близкий, застоявшийся аромат Цзиньцзюй. В глубинах его души молнией пронесся дурной сон накануне. Гао Ма не упал, только ухватился за дверную раму.
В очаге он нащупал спички, дрожащими руками исчиркал три, прежде чем у него получилось высечь язычок пламени. На неустойчивом мелком свету Гао Ма сразу же разглядел побагровевшее лицо, выкатившиеся глаза, высунутый язык и высоко задравшийся живот Цзиньцзюй.
Гао Ма поднял обе руки, будто собираясь обнять Цзиньцзюй, но замер стеной, а затем стеной же повалился на землю.
Глава 12
Эй, земляки, пора вольней вздохнуть, да подтянуть живот
На штурм суда все как один вперед
Уездный Чжун с небес небось уж не хватает звезд
А мужики не дураки, не бессловесный скот
Отрывок, который слепой Чжан Коу пропел, побуждая людей ломиться в уездную управу. Это уже был седьмой день с момента прекращения закупок побегов чеснока, и по улицам под самые Небеса распространился смрад гниющего чеснока
Раздел первый
Гао Ян откинулся на кровати и, даже не успев одеяльце подтянуть, захрапел и провалился в сон. Ему снилось много кошмаров. Поначалу ему привиделось, что псина медленно гложет ему лодыжки, пес откусывал все по чуть-чуть и по чуть-чуть же все вылизывал, точно хотел извлечь всю кровь и костное вещество. Думал Гао Ян пнуть собаку, да ноги не поднимались; думал он кулаком по псине вдарить, да руки не поднимались. Потом Гао Яну еще приснилось, что товарищи по производственной бригаде заперли его в пустой комнате, причина – он не доставил тело матери в уездный крематорий на сожжение, а закопал его прямо в землю. Гладкая головушка матери походила на тыкву-горлянку, передних зубов она уже лишилась, и во рту у нее была только кровь. Два человека из числа четырех неблагоприятных элементов [80]внесли матушку в дом. Было уже за одиннадцать часов ночи. Гао Ян зажег лампу, спросил у этой парочки, что стряслось, а они равнодушно посмотрели на него, поглядели какое-то время и безмолвно вышли один за другим. Гао Ян на спине отнес матушку на кан, плакал, звал ее – матушка приоткрыла глаза, зашевелила губами, будто собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказала, а откинула голову и испустила дух. А Гао Ян все стучал по телу матери, заливаясь горестными слезами…
Крупная ручища зажала ему рот, Гао Ян затряс головой, изо рта полетела слюна, и тогда ручища ослабила хватку.
– Дружище, что ты так расшумелся? – с мрачной суровостью спросило ртище под двумя блуждающими огоньками.
Гао Ян пробудился, понял все. В проход упал свет фонаря со сторожевой башни, не зная покоя, расхаживал часовой.
Гао Ян всхлипнул.
– Мне матушка приснилась.
Под блуждающими огоньками послышался смех.
– Чем про мать, лучше бы ты про жену сон увидел. Пусть тебе жена приснится.
Блуждающие огоньки исчезли, камера погрузилась во тьму. Гао Яну уже не спалось, он слушал сиплый присвист Старого преступника, смачные причмокивания Молодого преступника и солидные, как у какого-нибудь верховного черта, вздохи Преступника средних лет.
Комарики, вероятно, напились свежей крови и теперь уже отдыхали, припав к стенкам. Во второй половине ночи стихло гудение комариков. Гао Ян накрылся одеялом, и тут же у него по коже принялось бродить бесчисленное количество насекомых, вся кровать заколыхалась. Сердце у Гао Яна ёкнуло, а дыхание сперло, и он скинул с себя одеяло. Однако от трескучего мороза все же пришлось укрываться одеялом. Из мрака донесся смешок Преступника средних лет.
Матушка его умерла, едва склонив голову, даже словечка после себя не оставила. Тогда стоял седьмой месяц, сопровождавшийся нестерпимой жарой, в ту ночь прошел сильный дождь, на дворе вода собралась в лужи, а в углу квакала лягушка. И еще долгое время после дождя внутри их хибарки продолжался дождепад. Когда небо просветлело, Гао Ян отыскал потрепанное одеяло, завернул в него мать, взвалил ношу на плечи, прихватил железную лопату и тайком вышел из деревни. Он не осмелился похоронить матушку на общем кладбище, там покоились деревенские бедняки и низшие середняки. Денег на кремацию в уездном центре у Гао Яна не было, да и не хотелось ему, чтобы матушка лежала бок о бок вместе с бедняками и середняками, чтобы ее душа и после смерти находилась у тех на учете.
Далеко пронес Гао Ян матушку, добрался наконец до границы между уездами Тяньтан и Цанма. Здесь открывалась поросшая сорными травами бесхозная целина, куда редко кто-либо ступал. Воды в звавшейся Попутной речке поднялись, и по ним проплывало немало с корнями вырванных посевов. Когда Гао Ян перетаскивал мать через речку, вода ему дошла до лица, скорое течение яростно шатало его, еле удавалось держаться на ногах, он едва не упал.
Преодолев разлившуюся речку, Гао Ян опустил мать на землю. Голова матушки вытянулась из-под одеяла. И рот, и глаза оставались широко открытыми, редкие дождевые капли били и скатывались с громким журчанием по вздувшемуся до гладкости лицу. Ноги матери высовывались из-под одеяла, одна из поношенных туфель неизвестно куда делась, осталась обутой одна стопа, а голая стопа, напоминавшая формой рог коровы, обрела уже светло-голубоватый отсвет и была измазана в песке. Гао Ян встал на колени, дважды зашелся воплем, ощущая, как у него на сердце бритва скребется. Но из глаз так и не выкатилось ни одной слезинки.
Гао Ян по кругу обогнул холм, выбрал возвышенность, подхватил лопату, приготовил могилку. Он тщательно выкопал сорняки с корнями, положил их подальше от могилы и продолжил копать. Когда яма углубилась примерно до половины роста человека, через серый омертвелый песчаный грунт начала сочиться чистая вода.
Гао Ян перетащил мать к краю могилы, положил ее, упал на колени, трижды ударил лбом о землю и громко объявил:
– Матушка! Небо принесло нам сильный ливень, сын ваш докопал
