гриб, два красных и одну сомнительную лисичку.
Когда мы выходили из леса, чтобы потом двинуться к электричке, я остановилась и стала перекладывать грибы. Мне пришла в голову отличная идея, положить вниз корзины траву, а сверху положить грибы и тоже прикрыть их травой. Признаю, я увлеклась декорированием и потеряла счет времени. Очень не хотелось ближайшие два часа ехать втроем с одной жалкой корзинкой.
Творческий процесс нарушил стремительный полет к моему уху папиной руки. Видимо, он давно требовал прекратить перекладывать грибы, но я не слышала. Я натренировала за двенадцать лет превосходную реакцию. Я поймала его руку и сжала изо всех сил. «Больше ты меня никогда не ударишь!» – сказала я.
Папа опустил руку. Это был последний раз, когда он попытался меня ударить.
По дороге в поезде я с очень холодной головой обдумала, зачем мне вообще общаться с папой. Чтение мне все равно не заслужить. Ради чего еще? И я решила перестать общаться. Больше меня ничего не держало.
Закончилось чтение, закончились оплеухи, и наверное, окончательно закончилось детство.
Барби, которой у меня никогда не было
Из московской командировки мама приехала, как обычно, не с пустыми руками. Она привезла иностранную ручку "Паркер" в футляре с рекламными латинскими буквами красного цвета, белый пакет этой же фирмы, маленькую коалу из меха, которую можно было прицепить к чему-то как брелок, и яркий журнальчик с надписью Barbie Mattel.
Я не знала, за что хвататься в первую очередь. Пакет я сразу отложила, (с ним буду ходить в школу вместо дурацкого детского рюкзака). На ручку пакета я прикрепила коалу. После этого я стала листать журнал. В нем на каждой странице оказались фотографии удивительной куклы, у которой все было как у настоящей девушки. Куклу, как я поняла, звали Barbie.
Девушка-совершенство с золотыми волосами, голубыми глазами и хрупкой фигурой с бесконечно-длинными ногами.
А также в журнале я обнаружила картинки с домом розового цвета, в котором все было идеально. Перед домом стояла розовая машина, росли деревья и кусты. У Барби даже был настоящий парень Кен, который тоже жил в ее идеальном доме.
Барби жила намного лучше, чем все, кого я знала, включая дедушку Борю, бабушкиных родственников из Минска, Юльку и Олю.
Я надела на журнал тетрадную обложку и не выпускала из рук пару месяцев. Я выучила наизусть каждую страницу и каждый предмет.
И тут случилось невозможное, эта кукла со страниц журнала попала в магазины. Ее можно было купить. Наверное, впервые в жизни, я пристала к маме с просьбой о покупке куклы. Меня даже не останавливало то, что с таким же успехом, я могла попросить купить мне машину или квартиру. Мне еще никогда ничего не хотелось так сильно.
У мамы на все был один ответ – отрицание реальности.
– Лена, их не продают, – сказала она.
– Нет, продают, в рекламе говорят: «Требуйте в магазинах вашего города».
– Иди, иди, требуй! Великовозрастная! – вмешалась бабушка. – Тебе санитаров вызовут, доиграешься. Требовать она будет.
– Добаловали! – вступил в разговор папа. – Куклу в двенадцать лет! Может еще соску купить?
– Соску тебе надо купить, иждивенец! – заорала бабушка. – Чтоб ты готовенькое сосал через нее, пюре протертое!
Дальше начался скандал, и про меня сразу забыли. Понятно, что рассчитывать на покупку Барби не стоило, и причина, конечно, заключалась не в моем возрасте, но возраст оставался сильным аргументом.
Оле Барби купили сразу, без разговоров. Самую настоящую, которую велели требовать в рекламе. И Оля сразу же начала на нее шить. С тканями у нее проблем никогда не было, в раннем детстве она один раз вырезала понравившийся кусок ткани прямо из маминого платья, и ее за это даже не ругали. А вообще у них дома всегда лежали какие-то обрезки тканей, но не страшных, как у нас, а настоящих, красивых. Я стала бегать к Оле каждый день после уроков, переодевать куклу в сшитые Олей наряды. Оля строчила их как профессиональная портниха.
К седьмому классу Оля уже полностью забросила учебу. Она даже не пыталась в чем-либо разобраться. Помимо шитья, она интересовалась певцом Хулио Иглесиасом, о нем она узнала из сериала, в котором услышала его саундтрек. Оля была, конечно же, влюблена в Иглесиаса, как мы с Белкиной поняли. Она знала досконально его биографию и вырезала из журналов все заметки о нем, которые находила. Конечно, ей стало не до учёбы.
Маринке Белкиной тоже, как назло, купили Барби, но не настоящую, как Оле, а подделку. Руки и ноги у нее не сгибались, голова при поворотах могла запросто отвалиться, а волосы были как из мочалки. Однако, на нее можно было шить и представлять, что она почти настоящая. Оля так и сделала, стала шить и на Маринкину Барби. И, чтоб я не чувствовала себя обиженной, на мою куклу Полину она тоже шила. Благодаря этим Олиным вещам, моя Полина оставалась все еще достаточно красивой, даже на фоне Барби.
Бабушка глядя, как я укладываю Полину спать, качала головой: «Лена, Лена, я скоро умру, мне недолго осталось, на кого же мне тебя оставить? Боюсь, замуж ты не выйдешь! Да и на работу кто тебя возьмет? Как мне уходить с такой ношей?»
И она грустно плелась в свою комнату. Доставала альбомы и начинала перебирать фотографии:
«Боречка, мальчик совсем, в ночной рубашке замуж выходила! Проклятая война! В первый день, в первый день убили. Володя, Лева, Сема, братья. Семья была. Мамочка моя, не помню, не помню мою мамочку».
Тут бабушка обычно начинала всхлипывать:
«Нежному другу, на вечную память. Яков». На вечную. Нет ничего вечного, все в могиле, все гниют в земле. А вот мы в Сочи, я, Рома, корова эта, маленькая еще, Жанна, жизнь была, здоровье было, все ушло. Жизнь ушла, кончилась. Все кончилось. Пора, Сима, собирайся, освобождай комнату».
Запах корвалола на всю квартиру.
На фоне этого выцветшего бордового альбома полного тех, кого не вернёшь, жизни, брошенной псу под хвост, загубленной молодости и вырванных коренных зубах в хрустальной вазе, Барби, которую мне так никогда и не купили, выглядела неприличным капризом.
Им она навсегда и осталась.
Вечеринка у бассейна
В каком мы тогда учились классе? В седьмом? А может в восьмом? К нам пришло много новеньких, а многих наших перевели в другие классы. Это ни на что не влияло. И
