слов и уверенности в том, что они правильные.
Есть уроки оптимизма и выносливости. Вот худшее из изречений: нужно время. Потому что любая фраза, начинающаяся с нужно, попахивает катехизисом. Потому что она исходит от тех, кто топает ногами на красный свет. Это правда, и нет ничего более раздражающего, чем правда без личного опыта.
Есть уроки твердой анатомии: стиснуть зубы, не сутулиться, гнуться, но не ломаться, все, что не убивает.
Есть представление, что быть живым – достаточно. Есть слова войны, изношенные до предела. Есть лиризм, величие, а мы мечтаем о нормальности. Есть желание все знать, все понимать, все объяснять. Есть те, кто страдает от того, что никогда не страдал. Есть утешение для тех, кто пришел утешать тебя. Есть те, кто приходит со слезами другого несчастья. Есть те, кто говорит с тобой, как с ребенком, по слогам. Есть те, кто приходит измученный и проклинает мир, в котором невыносимо жить. Есть те, кто верит: кто хочет – тот сможет, было бы желание, небо – единственный наш предел и другие жизнеутверждающие цитаты Конфуция из списка CAC 40[74]. Есть те, кто перебарщивает с легкостью, с тем взглядом на жизнь, который мы обычно так любим, этим безотказным лекарством, которое, однако, не приносит облегчения от тяжести.
Есть общие взгляды и волшебные рецепты. Когда речь заходит о смерти, люди, как ни странно, говорят: «Такова жизнь». Раньше я думал, что взгляд посторонних, в любой области, самый точный, ведь они избегают ловушек подражания.
Я ошибался. Если говорить о хрупких жизнях, то столкновение с потерей, даже если это всего лишь вероятность, является ценным приобретением. Ибо те, кто это пережил, перешли от чувства уязвимости к стадии ее освоения.
Есть приятели по горам, их небольшие неудачи, та гроза, из-за которой они пропустили Эгюий-Верт[75] или, что еще хуже, порвали крестообразные связки. Шесть месяцев простоя против пожизненного заключения. Эта наша среда, наши товарищи, и они нам дороги, но их жировые складки и золотые несчастья сегодня бросаются нам в глаза. Чувство меры не мелочь. Мелкие придирки исчезли, а потом вернулись. Поскольку это год, когда «стакан наполовину полон», это знак, что ты нормально выглядишь и возвращаешься к повседневным делам. Потому что однажды, знаешь ли, нам придется иметь дело с повседневными придирками и ворчанием, самыми непристойными из которых будут наши собственные. Не может вся жизнь являться тем мудрым коконом Грезиводана, и ценность посещений заключается в том, что они возвращают нас в мир.
Думать об этом неприятно, ведь каждый посетитель встает однажды утром, торопится увидеть тебя, кладет в багажник подарок, проезжает десять или сто километров, не поворачивает назад (чтобы подойти к постели больного, требуется недюжинная смелость), широко раскрывает объятия и улыбается. Он подносит к твоей койке свое искреннее сердце, он не питает злобы, повторяет ожидаемые слова, приходит поддержать и старается изо всех сил. Но делает это неуклюже, и результат получается противоположным, так что вечером мне приходится попотеть и примирить тебя с этим человеком и его мыслями. Другой ничего не узнает, так как мы ему не скажем, и будем удивляться, если он сделает это снова. Да, есть люди, которым я говорю «нет» – четко, твердо и сразу, потому что они выходят за рамки понимания; ни глупость, ни неуклюжесть их не оправдывают. Они двумя словами разрушают то, что ты собирала несколько месяцев. Они опасны, я их отвергаю, я использую свободные потоки твоего лобного синдрома, чтобы безжалостно им на это указать. И без вины, ведь ее похоронил этот несчастный случай. Я многому учусь на его последствиях.
Быть не в теме – это не мелочь. В долгом процессе реабилитации это даже решающий фактор. Одно неверное слово или повторение другого – и все рушится. Однажды, должно быть, почувствовав, что меня гложут раскаяние и угрызения совести, Кристоф мне рассказал, что ему приходилось придумывать медицинские причины, чтобы избавить пациента от посетителей, убежденных в своей любви к нему. Тех, кого принято называть близкими.
Бывают такие фразы, которые пишешь и сам себя ненавидишь, но, честно говоря, для этого и нужно писать. Одна из них: никто не соответствует нашим переживаниям. Скажем так, на долгой дистанции. Мы тоже были такими, такими же отстраненными и неуклюжими.
Между нами и людьми из прошлой жизни установился своего рода экран. Мы говорим на разных языках.
Виноваты не только другие. Мы виноваты перед самими собой. Мы требуем покоя и тишины, но отсутствие людей нас холодит. Мы призываем их на помощь, но их присутствие нас душит. Мы не жалуемся, но хотим, чтобы нас утешали. Мы больше не хотим слышать о несчастном случае, а если о нем не говорят, мы считаем это проявлением равнодушия. Чего-то всегда смутно недостает, и всего всегда в избытке. И в этом тумане мы не нашли лучшего маяка, чем радикальная мягкость. Некоторые дружеские отношения разрушены навсегда, другие скреплены навечно.
Посреди этого тумана появляются правильные люди. От чего зависит правильность?
Возможно, от нашего настроения в данный момент, но я так не считаю. Правильность исследовать бесполезно. Она независима. Она просто есть, возникает из ниоткуда и бросается в глаза; она огромна, но не имеет ничего общего с величием. Это молчание, взгляды, изгибы тела, слова или их отсутствие. Это очень похоже на деликатность, но не сводится к ней. Иногда это очень близко к неловкости, но по-другому, и это все меняет.
Есть те, кто был с нами с самого начала. Соф, Себ, Сильвен, Жан-Мишель. Когда они возвращаются, они продолжают свое благородное дело. Они были там, не видя тебя, но на твоих руинах, они знают и подбирают нужные слова. Они могут ошибаться, ведь спасатели в момент кризиса – это не те, кто действует в долгосрочной перспективе. Но они знают дорогу. Когда я вижу вас вместе в коридоре клиники, это кажется нереальным.
Есть те, кто пережил то же самое или даже худшее, ведь для худшего всегда найдется место. Кто уже был на грани смерти? Кто видел, как его близкий падал так низко, что на минуту или полгода он был уверен, что останется один? У Моники это случилось на всю жизнь – ее Стеф упал и больше не поднялся, она никогда не произнесет слова, которое могло бы это описать. Ей, как и нам, известен путь, и даже более того: она познала дорогу без возврата. Ее фотография Монблана, сделанная с горы Лё-Пра, с декабрьским снегом, на
