провел я в стогу, душа окончательно отделилась от тела – и я теперь с недоумением наблюдал за самим же собой. Я видел, как бородатый худой человек медленно бродит у стога, пытаясь определить, где дорога? На лице его видно улыбку, какой улыбаются дети или безумцы: улыбку застенчиво-тихого счастья.
Вот он вышел на грязный, водою залитый проселок и побрел по нему. Разбуженный чибис порхнул из кустов ивняка и заметался над полем, крича:
– Чьи вы? Чьи вы?
– Чьи мы? – переспросил бородатый, нетвердо ступающий странник. – Убей Бог, не помню, приятель…
Со взгорка открылась деревня. Но это было совсем не то райское место, которое я видел ночью во сне. На склоне лепилось пять-шесть домишек. Внизу, под обрывом, шумел полноводный ручей. Лачуги, казалось, вот-вот соскользнут под обрыв. «Вот тебе и Спас-Углы, – подумал я озадаченно. – Похоже, что их самих надо спасать: еще две-три весны, и дома рухнут…»
Скользя по размякшей дороге, спустился к ручью, перешел его вброд и медленно стал подниматься к деревне. Несколько раз я упал – было трудно карабкаться в гору. Я уже задыхался, когда, наконец, поравнялся с крайней избушкой. Нестерпимая жажда палила мне грудь. Неподалеку увидел колодец: его невысокий притопленный сруб словно плыл в озерце розоватой воды, отражающей небо.
Вода внутри сруба была темной и чистой. Я сначала обмыл грязные руки снаружи – и только потом, перегнувшись внутрь сруба, начал жадно зачерпывать воду.
Вдруг послышался чей-то насмешливый голос:
– Ты попей воды холодной – и забудешь про любовь!
Я выпрямился и огляделся, но в первый миг никого не увидел: взошедшее солнце слепило глаза. Лишь заслонившись от солнца рукой, заметил старуху с ведром, в телогрейке и в огромных резиновых сапогах. Чтоб глубоко не увязнуть в грязи, она непрерывно переступала, и было похоже, старуха танцует. Она с любопытством разглядывала меня – рассуждая вслух:
– Ишь тощщой-то какой… И бородища-то, гля – как у лешего! Видать, заблудился – иначе чего бы ему здеся делать?
Продолжая топтаться в грязи, она не сводила с меня внимательных глаз.
– А ты, видать, будешь моложе меня, – заключила старуха. – Тебе, должно, лет всего шестьдесят… Угадала, ай нет?
– Пятьдесят, – буркнул я, отирая намокшую бороду.
– Всего-то! – махнула рукою и засмеялась она. – Я-то буду постарше…
Действительно, вид у нее был очень древний – лицо потемнело и ссохлось, словно у мумии, но поразительно юными были глаза и насмешливый голос.
– Давай, бабка, воды тебе наберу, – предложил я. – Мне отсюда удобнее.
Она, шмыгнув носом, передала мне ведро.
– Смотри только, не упусти, – строго предупредила она. – А то на вас, ротозеев, ведер не напасешься.
Зачерпнув из колодца воды, я предложил старухе:
– Может, до дома ведро донести?
– Что ж, донеси, – разрешила она.
И мы с ней пошли по пустынной деревне.
– Отчего же вы так называетесь? – спросил я ее.
– Как?
– Ну смешно: Спас-Углы…
– Раньше еще смешней было, – засмеялась старуха. – Спас-Турлы. А потом, как царя-то прогнали, мы стали Углами. Почему, говоришь? А хрен его знает. Всего, мил-человек, не объяснишь…
– Это верно, – согласился я с ней.
LXIII
Живые пронзительно-синие глазки бабки то с любопытством поглядывали на меня, то окидывали деревенскую улицу.
– Всего шесть хат осталось, – поясняла она, семеня рядом. – Да и в тех-то никто не живет. Хорошо, если летом приедут, а зимою – живой души не докличешься.
– Что ж, совсем никого?
– Да почти что. Глухая Матрена не в счет. Она уж с печи не встает: не иначе, как скоро преставится. А Петруха Антипов – его не поймешь. То он вроде живет, печку топит, то где-то бродит – ну вот навроде тебя. Но Петруха и смолоду был дураком – чего с него взять?
У меня было странное чувство, что я давно знаю эту старуху и знаю людей, о которых она говорит. И даже деревня, в которой я никогда не бывал, казалась знакомой. «Вот сейчас повернем, – думал я, с трудом поспевая за быстро шагавшей бабкой, – и за домом должна быть большая ракита…» Действительно: старая, в три обхвата, ракита, покрытая желто-зеленою дымкой листвы, стояла за поворотом дороги.
– Пришли! – объявила старуха.
Я, конечно, не ждал здесь увидеть богатых хором – но ветхость ее похилившейся, крошечной, в землю вросшей избушки поразила даже меня.
– Как ты в ней помещаешься? – спросил я хозяйку.
– Как нужда поприжмет, – засмеялась она, – так и в мышиную нору залезешь!
Вслед за хозяйкой я протиснулся в низкую дверь. В сенцах нащупал рукой угол лавки и с облегченьем поставил ведро.
Поначалу в избушке было темно, пока я не привык к водянистому свету, который цедило окошко размером в четыре ладони. Стал виден угол печи, стол, на котором мерцали бутыли, и пучки сухих трав, которыми были увешаны стены.
– Вот так и живу! – сказала старуха. – Ты пока отдышись.
Она исчезла за печью, а я сел за стол. Запахи мяты, полыни, укропа наполняли сумрак избы. Я попал словно в логово древней ведуньи – а бормотанье старухи, копавшейся где-то в запечье, напоминало причеты или заклинания. И опять начинало казаться, что я уже был в этом логове Бабы-яги…
– Угощать тебя буду! – с потешною важностью проговорила хозяйка, усаживаясь напротив. – Такого, как мой, ты навряд ли где пробовал.
Чмокнула пробка, и резкий запах сивухи наполнил избу. Старуха разлила пахучее зелье по кружкам, пробормотала:
– Ну, дай Бог тебе счастья, мил-человек, – и решительно выпила.
«А бабка-то пьяница», – подумал я и, не чуя подвоха, глотнул самогон. На горле как будто сомкнулись горячие клещи, и я чуть не выкашлял зелье обратно.
– Ну ты даешь! – наконец сумел выдохнуть я. – Чего уж я только не пил… Но такого! Признавайся: чего ты туда намешала?
– А энто секрет! – засмеялась старуха. – Что, понравилось?
– Не то слово… – я все не мог отдышаться. – А закусить, что ли, нечем?
– Не, я закуску не признаю: она градус крадет, – пояснила она.
И снова разлила зелье по кружкам. Увидев, что я замотал головой, она была явно разочарована.
– Да ты только понюхай, как пахнет! – с обидою проговорила Баба-яга. –
