А горит – лучше чистого спирту!
И она тут же устроила мне демонстрацию. Вспыхнула спичка, и синее пламя – точь-в-точь такого же цвета, как ясные глазки старухи, – легко заплясало над кружкой. «Нет, она точно колдунья, – думал я, глядя на старуху уже соловеющими глазами. – Не ест ничего, пьет эту отраву: так обычные люди не могут…» Сумрак хаты мерцал, озаренный синеющим пламенем, стены и потолок то приближались, то отдалялись. Пучки трав шуршали по стенам – казалось, что ветер тянул через сумрак избы.
– Как тебя хоть зовут? – спросил я заплетающимся языком.
– Меня? Анькой кличут, – послышался звонкий, совсем не старушечий, голос. – А кто и Анчуткой…
Я с изумлением видел, как на меня смотрит юный, кого-то мучительно напоминающий взгляд… Лицо старухи менялось: оно то расплывалось в нечеткое, зыбкое, как простокваша, пятно – то опять собиралось во что-то творожисто-плотное. С каждой секундою это лицо становилось моложе: я уже не видел ни грубых морщин, ни обвиснувших щек – видел один только взгляд синих радостных глаз…
Потом стол взлетел вверх, к потолку – и я отключился.
LXIV
Очнувшись, увидел изнанку стола: столешница снизу была неостругана, грубо-шершава.
Я попросил:
– Ради Бога, воды…
Послышался звонкий насмешливый голос:
– Ты гля-ка, живой! А я-то уж думала, гость мой загнулся…
Ведунья подала мне чашку, и я с опаской спросил:
– Это не самогон?
– Не боись! – засмеялась хозяйка. – Тут травки усякие – чтоб тебя в ум привести.
Питье пахло мятой, полынью. С каждым глотком было легче дышать, и голова прояснялась. «Ну точно, как в сказке про Бабу-ягу, – подумал я, допивая старухино зелье. – Опоила сначала мертвой водою, теперь вот живой, а что будет дальше – не знаю…»
Силы ко мне возвращались, и я сумел сесть на лавку. В углу я увидел стальной змеевик самогонного аппарата.
– Да у тебя здесь целая винокурня, – поразился я.
– Что ты! – радостно закивала бабка. – У меня тут, когда первач каплет, такой стоит дух – мыши ползают пьяные!
– А еды у тебя никакой, часом, нет? – спросил я, почувствовав рези в пустом животе.
– Еды-то? – хозяйка, казалось, была озадачена. – Это надо подумать…
Она почесала корявыми пальцами голову и оглядела избу быстрым взглядом.
– Вспомнила – у меня же в сенцах корки киснут!
Отлучившись и быстро вернувшись, старуха поставила передо мною глубокую миску. В ней чавкала серая жижа, и от нее исходил дрожжевой кислый дух.
– Что это?
– Хлеб, картохи, еще там чего-то… Это я для самогону затерла. Да ты лопай, не бойся. Поросят-то я раньше, бывало, этим кормила – и здоровущие, черти, росли!
– Спасибо, конечно! – Я все не решался приниматься за угощение, несмотря на мучительный голод. – А из чего же ты самогон будешь делать?
– Об этом, мил-человек, не тужи. – Она опять засмеялась. – Самогон-то я из чего хошь могу выгнать – хоть из куриного бздёха!
– Ну, раз так… – И я принялся за еду.
Пальцами я выуживал из лохани то склизкую хлебную корку, то сизую половину картофелины. Я громко чавкал, и жижа текла по моей бороде, а старуха с живым любопытством следила за трапезой.
– Ишь как лопает, – говорила она обо мне, словно о постороннем. – Оголодал, видать, пока шлялся по белому свету…
Поразительным был ее взгляд: синий, радостный, яркий. Никто никогда не смотрел на меня так, как эта старуха: с насмешкою и сочувствием одновременно.
– И давно ты одна? – спросил я, продолжая жевать.
– Не помню. Лет тридцать, а может, и больше.
– Дети-то есть?
– Сынок был, Ванюша. От тифа сгорел.
– Давно?
– А еще в ту войну, в Гражданскую…
– Какую-какую?
– Ну, в Гражданскую, когда красные с белыми бились. Сыпняк тогда всех косил. Вот и Ванечку моего – ему пять годков было – я уберечь не смогла. Да и как, скажи, уберечься? Вошь, зараза, кишела кишмя. Я уж ее и бутылкой давила, и камнем, и Ване рубашки меняла почти каждый день – он у меня такой чистенький был… А вот, все одно, не спасла…
– Так тебе же, выходит, больше ста лет?!
– Может, и так: я годов не считаю…
LXV
Сон, что я видел, ночуя в старухиной тесной избе, был очень сложным: казалось, в одну эту ночь я еще раз прожил свою жизнь. Главное, снилось все одновременно: детство, молодость, зрелость и старость. То есть вся моя жизнь, представлявшая ранее некую ленту событий, протянутых из младенчества в старость, вдруг смоталась в причудливо-сложный клубок, который я видел весь сразу. «Так вот она – жизнь, – думал я. – Правда в том, что вся она – в настоящем, что времени – не существует!»
Очнулся я утром. В оконце бил яркий сноп света. Пыль плясала в лучах; от стеклянных бутылок на стены ложились зеленоватые блики.
«Где же старуха?» – подумал я, приподнимаясь на лавке. Ее здесь присутствие явственно мной ощущалось – хотя, сколько я ни осматривался, увидеть хозяйку не смог. Заглянул даже в запечье, но и там никого не нашел. Анчутка как провалилась сквозь землю. Но я чувствовал, что бабка незримо присутствует здесь, продолжая за мной наблюдать.
Я вышел во двор и оглядел деревенскую улицу. Как и давеча, было безлюдно. Низкое солнце слепило глаза, а небесная синь была сочной, густой. Я пошел по едва видной тропке, задворками опустевшей деревни. Мысли о чудной старухе меня не оставляли. Синева неба напоминала ее живой взгляд; белесые клочья сухой прошлогодней травы были точь-в-точь как ее седые космы; корявый сук яблони, на который я чуть не наткнулся, напомнил ее сухощавую руку. Казалось, Анчутка таинственно растворилась во всем окружающем, стала частью его.
Я смотрел на дома против низкого солнца, и деревня будто бы таяла в солнечном блеске. Но я теперь знал: ни старуха, ни эта деревня, ни вообще что-либо, существовавшее в мире, не может вот просто так взять и исчезнуть. Нет, думал я, это все остается и где-то живет. Только мне, пока я таков, каков есть, трудно проникнуть туда, в те пространства, где все остается нетленным. Я пока отгорожен от этого мира какою-то словно преградой – но раз сохраняется все, что когда-либо
