просто не знал о существовании главной переменной — своего исчезнувшего брата.
Черт. У него был брат. Сколько раз в детстве он жаловался, что у него нет ни братьев, ни сестер? Почему никто ему ничего не сказал, даже дедушка Фрамроз? У них была небольшая семья, но наверняка какой-нибудь дальний родственник должен был знать о Силу. Знала ли об этом мать Первеза? Как родителям вообще удалось скрыть от него такой важный секрет?
Реми дошел до «Дели Дарбар», ресторана, который помнил с детства. Мужчина за стойкой испуганно на него посмотрел, но проводил к столу. Реми заказал пиво и курицу тандури и пошел в туалет. Взглянул на себя в зеркало — растрепанные волосы, кровоточащий порез на нижней губе, безумный вид. Он прилетел в Индию усыновить ребенка, но сейчас и сам похож на ребенка, ввязавшегося в драку школьника, который нуждается в заботе.
Он снова подумал о страшной истории своей семьи и заплакал. Беда была в том, что он и впрямь нуждался в заботе. И помочь ему могла лишь старая женщина, что ждала его дома; женщина, что однажды замолчала, потому что не могла произнести невыразимое. Теперь же он готов был ловить каждое ее слово и упиваться каждой минутой, что им осталась.
Глава тридцатая
Сын.
Я знаю, что ты думаешь.
Знаю, что ты пытаешься сопоставить рассказ Ширин и то, что узнал от Дины, сравниваешь эти две истории и выискиваешь в них несоответствия. Вижу, как ты ищешь едва заметную прореху в этом полотне, чтобы сунуть в нее палец, растянуть дыру и выкарабкаться обратно в мир, где все казалось логичным. Вернуться к прежнему невинному существованию.
Прости, что не могу вернуть тебе этот мир. Всё, что тебе рассказали, — правда.
Я много раз пытался тебе во всем признаться. Помнишь, как-то вечером мы гуляли в парке возле твоего дома? Я хотел рассказать тогда. Или в тот раз, когда мы пошли в торговый центр в Колумбусе на Рождество за шарфом для Кэти. А помнишь, ты разозлился на мать и я попросил тебя прокатиться со мной на машине? Я никак не мог найти подходящий момент. Порой слова были уже готовы сорваться с языка, и я стискивал зубы, чтобы их удержать.
Я никогда не думал, что умру и не успею сказать правду. Когда я написал то письмо, было уже поздно. Я умолял Ширин отдать его тебе, но недооценил ее любовь к тебе и желание тебя уберечь. Даже после моей смерти она самоотверженно позволила тебе ненавидеть ее и дальше. Ее, а не меня.
Что бы я сказал, оказавшись с тобой лицом к лицу? Что твой отец, человек, которого ты боготворил, — эгоистичное, слабовольное чудовище?
Что поступок, некогда представлявшийся необходимым, неотложным и абсолютно правильным, со временем начал казаться все более кошмарным и противоестественным? А моя прежняя уверенность и моральная ясность — преступными?
Что я не желал, чтобы правда уничтожила любовь?
Одно я знаю точно: я был обязан спасти тебя от ядовитых паров, пропитавших наш дом по моей вине. Я должен был сделать так, чтобы ты покинул Бомбей, так и не узнав о своем умершем брате. Конечно, Ширин могла в любой момент обо всем тебе рассказать, но несмотря на все наши с ней взаимные обиды, я не сомневался, что из любви к тебе она продолжит меня защищать.
Пока ты жил с нами в Бомбее, я преследовал только одну цель: подарить тебе жизнь, ради которой я принес твоего брата в жертву. Поверь, Реми, я пытался.
Помнишь, сколько счастливых дней мы провели в висячих садах?
Помнишь, как мы разрешили тебе праздновать день рождения дважды в году? Как ты один во всей школе мог позволить себе пригласить на праздник весь класс?
Помнишь, как я всю ночь не спал и сидел возле тебя, когда ты готовился к вступительным экзаменам? Варил адскую смесь из крепкого кофе и чая, чтобы ты не заснул?
Помнишь вечера на Чаупати-бич[101], когда мы объедались дахипури[102] и кулфи?
Помнишь нашу прогулку по Марин-бич за пять дней до твоего отъезда в Америку и что я тебе тогда сказал? После университета не возвращайся; у нас с мамой все будет хорошо, я о ней позабочусь, это моя обязанность, а не твоя. Я воспитывал тебя не для того, чтобы ты стал похожим на индийских сыновей — слабых, раболепствующих перед старшими, отягощенных семейными обязательствами. Я хотел, чтобы ты был похож на американских сыновей — уверенных в себе, амбициозных, независимых.
Помнишь, как вы с Кэти впервые приехали в Индию и я набил морозилку мороженым, купил восемь разных видов, потому что ты сказал, что она сладкоежка?
Ты помнишь все это, Реми?
Я помню все — с той самой секунды, как впервые тебя увидел, до последнего мига, когда ощущал твое присутствие рядом, хотя свет в моих глазах уже погас.
Тогда и сейчас ты был царем моего царства. Не принцем, не будущим наследником — царем.
Послушай меня, Реми. Не вини во всем женщин, особенно мать. Ее холодность и все обидные жестокие слова, что она тебе говорила, — все это предназначалось мне. Ты стал ее мишенью, потому что она никак не могла попасть в истинный объект своей ненависти. Ты стал случайной жертвой в войне, о которой не догадывался, но эта война велась за тебя.
Сын, я уничтожил эту женщину. У меня был шанс все исправить; я мог забрать Силу из приюта и привезти его домой. Не спрашивай, почему я так не поступил. Не спрашивай, почему годы шли, а я бездействовал, пока все не закончилось катастрофой. Я долго себя обманывал, твердил себе, что все это ради тебя. Мне не давала покоя мысль, что мы с Ширин умрем, а тебе придется заботиться о брате-инвалиде. Но была и другая, более эгоистичная причина: я поднимался по службе и не хотел, чтобы коллеги прознали, что у меня умственно отсталый сын. Я был чудовищным эгоистом. Больше всего на свете я боялся увидеть жалость на лицах окружающих; я страшился их слезливого сочувствия. После твоего рождения моя судьба предстала передо мной как на ладони: я понял, что, если мне суждено воспарить до небес, ты должен лететь рядом. Иначе богатство, успех и достижения не имели значения. Один мой сын
