потом подняла голову и устремила на него потухшие глаза.
— Какую семью? — сказала она.
Реми казалось, будто он слушает пересказ фильма ужасов, галлюцинацию, порожденную обезвоженным мозгом матери. Не может быть, чтобы все это было правдой. Папа — его добрый, любящий папа — просто не мог так поступить. Это невозможно. Но фотография мальчика ему не привиделась.
Его вдруг осенило.
— Подожди, — сказал он, бросился в спальню и достал конверт, который бросил в чемодан. — Письмо, — сказал он матери, вернувшись. — Папа написал его перед смертью. О чем он сожалел?
Ширин уставилась на него, и у Реми возникло странное чувство, что она отдаляется, как луна, что уплывает ввысь по небу.
— Надо было его уничтожить, — наконец произнесла она. — Я не хотела, чтобы ты его нашел. Он умолял меня рассказать тебе, что́ он сделал. Хотел, чтобы мы с тобой наладили отношения. Это были его последние слова за два дня до твоего приезда. Он просил меня обо всем тебе рассказать.
И тогда Реми понял, что она говорит правду. Что ее рассказ ему не привиделся и был подлинным страшным воспоминанием. Она хранила отцовскую тайну ценой собственной жизни. Год за годом в день рождения Силу и в тысячи других дней заставляла себя молчать и не произносить слова, которые могли бы навсегда изменить жизнь Реми и переписать его историю. Какой же стойкостью и самоконтролем должен обладать человек, чтобы так долго терпеть? Десятилетиями хранить тайну, подавлять чувства и молчать? Все это не могло не сказаться на матери. Тайна Сируса убила в ней любящую добрую маму, какой она была когда-то, оставив лишь сухую бесчувственную оболочку — мать, которую Реми знал всю свою жизнь.
Реми по-новому посмотрел на Ширин. Она любила его отца, раз уберегла его от презрения сына. Она любила Реми, раз не позволила ему разочароваться в отце. Если бы он случайно не нашел фотографию, она бы унесла тайну Сируса в могилу. Но почему у него самого не сохранилось воспоминаний о брате? Это нормально? Может, он подавил их? Этого он не знал.
— Мама, — сказал он, — а где Силу сейчас?
Что-то в ее лице переменилось: оно вдруг окаменело.
— А ты ее спроси, — наконец ответила она. — Иди, спроси ее. Она все знает.
— Кто?
— Эта ведьма, Дина Мехта. Она все знает. Спроси ее, как она убила моего сына.
Глава двадцать восьмая
Реми стоял у дома Дины и смотрел наверх. Он пришел без приглашения, даже не позвонил и не узнал, не уехала ли она. Хотел застать ее врасплох и вынудить сказать правду, не дав придумать какую-нибудь легенду. Ему нужна была правда — неприукрашенная, неприкрытая и неподдельная. Если правду спрятать или похоронить, она все равно останется правдой: вот что он должен был ей сказать.
У Дины было честное лицо: не лучшая черта для адвоката. И все же она адвокат, напомнил он себе, заходя в лобби. Искренность, сострадание и материнская ласка, которые она проявляла к нему во время предыдущих встреч, могли быть и напускными, если мама права. Он надеялся, что она ошибается и этим вечером он не разочаруется хотя бы в одном из своих прежних кумиров.
Реми попросил Манджу покормить маму ужином и ушел. Растерянный, возбужденный, добрался пешком до главной дороги и, пока искал такси, весь вспотел. Он пылал от гнева, чистого, как кислород; гнев гнал его вперед, заставляя ненавидеть этот мерзкий уродливый город, его предательство и вероломство. Хотелось сегодня же сесть в самолет и улететь, а Бомбей пусть давится своими ядовитыми газами. Но как ни мечтал он сбежать от своей жизни здесь, ему также хотелось в первый и последний раз столкнуться с ней лицом к лицу и честно заглянуть ей в глаза.
С раннего детства отец внушал ему, что он должен уехать из Индии. Реми только сейчас осознал, что его детские годы прошли словно бы в золотом тумане: он был мечтательным принцем, чьи стопы едва касались земли. Сирус окружил его американскими комиксами и романами, водил в кино на голливудские фильмы, воспитывал на американской фолк-музыке и рок-н-ролле. Парадоксально, но лишь конфликты с матерью не давали ему полностью утратить связь с реальностью. Большинство из них возникало, потому что Реми вставал на сторону отца, когда мать проявляла к нему необъяснимую злобу; она же, в свою очередь, злилась на Реми, что тот защищал отца.
Реми хотелось заплакать прямо там, на улице, но гнев оказался сильнее горя, и когда на светофоре остановилось такси, он, к удивлению водителя, открыл заднюю дверь и сел, игнорируя его возражения и слова о том, что он сегодня больше не работает. Глухим от ярости голосом Реми попросил отвезти его на Пи-Эм-Роуд. Таксист испуганно посмотрел на него и повиновался.
И вот теперь он поднимался на лифте в квартиру Дины, не зная, как поступит, если ее не окажется дома, и боясь того, что может сделать, если ее застанет.
Он позвонил в дверь; открыл старый повар, впустил его и пошел за Диной, которая была в спальне. Она вышла в домашнем платье и тапочках; Реми вдруг стало совестно, что он явился без предупреждения.
— В чем дело? — спросила она. — С мамой всё в порядке?
— Да, — его голос был резок и пропитан ядом.
— Хорошо. Проходи, садись.
Реми остался на месте. Когда повар вышел, он достал из кармана рубашки фотографию Силу и протянул ее Дине.
— Кто это? — спросил он без предисловий. — Прошу, не лгите мне.
Дина взглянула на фотографию. На ее щеке дернулся мускул. В комнате стояла тишина, не считая доносившегося с улицы гула автомобилей. Дина посмотрела на него, и взгляд ее был чистым и честным.
— Сядь, сынок, — безжизненным тоном попросила она. — Я принесу тебе выпить. Понадобится что-то покрепче.
Она вернулась с двумя бокалами коньяка и протянула один Реми. Сама глотнула и велела ему сделать то же самое. Живот крутило; он попытался успокоиться. В глубине души он надеялся, что Дина спросит, зачем он показывает ей фото незнакомого мальчика.
Дина сделала еще один глоток и внимательно посмотрела на него поверх бокала.
— Я всегда говорила твоему отцу, что ты должен знать, — сказала она.
— О чем?
Она перебила его.
— Он должен был тебе рассказать. О старшем брате, Силу. Которого они отдали.
— Они?
— Реми, пообещай, что выслушаешь меня и не станешь перебивать, — надтреснутым голосом попросила она. — Дважды повторить эту историю я не смогу.
— Твой отец пришел ко мне за несколько недель до вашего переезда в
