торжествующе повторила: – Ты воровка, воровка. Украла печенье.
– Я имела право его взять, – гневно доказывала Луи. – Продавец сам дал его мне. Я имела право.
– Лжешь, – весело ответила служанка. – Он написал записку твоей мачехе. А еще ты украла цветы из палисадника миссис Болтон.
Луи оторопела. Однажды она действительно сорвала несколько цветов, просунув руку сквозь забор, но потом отнесла их в дом миссис Болтон и подарила хозяйке, чтобы снискать ее расположение. Но как об этом узнали?
– Ты крадешь все подряд, тебя отправят в исправительную школу. Я-то знаю, я сама сирота, – спокойно продолжала служанка. – И ты сирота, тебя скоро выставят из дома и заставят работать, как и меня.
Луи хмуро уставилась на нее, всем своим видом выражая упрямое несогласие.
– Недалеко от дома моих родных живет семья, – оживленно верещала служанка, – и у них было два пианино. Когда они переехали, я видела на улице два пианино. Девочки выкатили их сами. Они сильные. У них большие стальные мускулы, как у мужчин. Они сами вынесли всю мебель.
Луи прищурилась, глядя на нее с недоверием.
– Не веришь? – резко спросила служанка.
– Нет.
– Значит, по-твоему, я лгунья? Ты назвала меня лгуньей? Все скажу твоей мачехе.
– Да нет, я верю, – поспешила успокоить ее Луи. И служанка затрещала дальше:
– Они не носят чулок, у них под платьями вообще ничего нет, голое тело, розовое. Однажды мне показалось, что у них розовые трусики, а потом присмотрелась – нет, ничего нет. А они задирали ноги прямо на крыльце дома.
Луи молчала, не веря ни единому слову Нелли.
– Слышала, что я сказала? У них под юбками вообще не было белья. Ничего.
– Ну и что? – презрительно отозвалась Луи. У них дома дети вообще бегали нагишом или в комбинезонах на голое тело.
– Ничего хорошего в этом нет. Это неприлично. Поверь мне. Они распутницы, – строго сказала служанка. – Голыми танцуют с парнями, представь себе.
Луи промолчала.
– Ну, – служанка пихнула ее локтем. – Что ты на это скажешь?
– Да пусть, если им так нравится, – смущенно ответила Луи.
– Они идут купаться и сразу раздеваются донага, – продолжала служанка таинственным тоном. – А это как тебе? Разве так можно? Поди, не знаешь, куда глаза девать от стыда.
– Да нет, – отвечала Луи. – Что тут такого? Если на них никто не смотрит.
– В том-то и дело, что смотрят, – сказала Нелли. – Я, конечно, сама не видела, но я знаю людей… – Она многозначительно кивнула Луи. – Я много чего знаю, много. А чего не знаю, то меня не касается. – Служанка залилась нервным девчачьим смехом. – А ты что знаешь?
– В смысле?
– Ну, что-нибудь ты знаешь?
Луи задумалась.
– Я знаю…
Бунтовщики! Кто нарушает мир?
Кто оскверняет меч свой кровью ближних?
Не слушают! Эй, эй, вы, люди! Звери!
– Здорово! – заулыбалась Нелли. – Значит, ты умеешь читать стихи?
– Да,– ответила Луи.– Вы гасите огонь преступной злобы…[61] Но это длинное стихотворение, я знаю наизусть только его часть.
– А еще что ты знаешь, девочка?
– Ларс Порсена, правитель Клузия, девяти божествами поклялся…[62]
– Это вы в школе проходите?
– Да, – ответила Луи.
– Но ты же сирота, – покачала головой Нелли. – Ты должна работать.
Они не слышали, как в кухню прокралась загрустившая Эви. Теперь она стояла у двери и, в удивлении таращась на старших, внимала их странному разговору. Поняв, что ее заметили, она шагнула вперед и доложила:
– А я умею танцевать.
– Беги отсюда, малышка Эви, – промолвила Нелли.
– Я, пожалуй, пойду, – заторопилась Луи. Ей надоело общество этой чуднóй девицы и ее рассуждения о сиротах. К тому же ее беспокоило то, что об ее кражах стало известно другим.
– Не уходи, – попыталась остановить ее Нелли, – побудь еще. Мне же здесь целыми днями не с кем поговорить.
– То, что ты мне говорила, неправда, – сказала Луи, набравшись смелости.
– Нет, это все чистая правда. И они ложатся спать в розовых носках, – с усмешкой добавила Нелли. – И еще такое вытворяют, закачаешься. Но этого я вам не расскажу, вы еще маленькие.
С суровым выражением на лице Луи покинула кухню, уводя за собой Эви. Она была глубоко озадачена, чувствовала себя грешницей. Однако про себя, в святая святых своей души, сразу же стала придумывать оправдания и объяснения по поводу печенья и цветов. Но как, как, во имя всего святого, об этом стало известно? И девочка пришла к выводу, что Болтоны и Мидденуэи – просто соглядатаи и черствые сплетники, старающиеся очернить ее в глазах окружающих. Она имела право взять печенье и цветы, рассудила Луи. Все, что она делала для себя, по собственной инициативе, было правильным, и она докажет это всему миру. Но что же за люди эти взрослые, какие же у них жалкие душонки и умы, если они шпионят за детьми и ябедничают? Луи переполняло праведное возмущение, она готова была дать бой всем и каждому, чтобы отстоять свое честное имя. Но (и это еще таинственней) никто так ни разу и не упомянул про эти странные кражи; и со временем она начала думать, что юная Нелли – сирота – тоже наврала ей.
3. Судьба мстит Луи?
Девочки сидели рядом на третьей ступеньке. Светлые волосы Луи соприкасались с каштановыми прядями Эви. Последней не терпелось вернуться к чучелам птиц и музыкальной шкатулке, но Луи, опасаясь, что кто-то услышит ее шаги, эгоистично предавалась собственным грезам.
– Господи, ну куда подевались эти девчонки?
– Здесь c ними ничего не случится. Отдохни немного.
– А знаете, тут на днях несчастный сын Молли заговорил, – сообщила Хасси. – Она ушам своим не поверила, когда услышала, что он зовет ее, устремилась к нему словно на крыльях ветра. Он лежал с открытыми глазами и как будто пытался оторвать от подушки свою большую болтающуюся голову. Увидев ее, он замычал: «Мама, мама!» А ночью она снова услышала его зов и разбудила Альберта. И Альберт тоже его услышал. Но потом он умолк и больше не произнес ни звука. Бедная Молли целых двенадцать лет безропотно несла свой крест и вот наконец услышала голос сына. Мне так жаль несчастную Молли.
– Он умрет, – провозгласила Эллен. – Это верный признак.
– Лучше бы он и впрямь умер! Только ведь тогда у несчастной женщины больше ничего в жизни не останется. Если он умрет, она уйдет вслед за ним. Двенадцать лет быть привязанной к идиоту, который только и может что лежать на спине… Подумать только! – вздохнула Хенни.
– Это ее крест, – с сочувствием
