уже не помышляла даже и о такой Игре. Зато упоенно занялась сохранением самой себя. А для этого страны, комфортной для себя, а для этого – мира, комфортного для страны… Правда, немного подергался Хрущев; правда, пытался хоть что-то изменить Косыгин, но все это уже было похоже на попытки устроить шторм на поверхности болота. А потом совсем уж перестали стесняться: прихлопнули чешские мечтания, возликовали по поводу нефтяной ренты, забубнили о мирном сосуществовании, а когда поняли, что без изменений – уже никак, то было поздно. Таков был путь выстроенной Сталиным страны следом за ним – в преисподнюю. А во время этого в мире – то здесь, то там – били фонтаны энергии изменений, в сравнении с которыми моя несчастная Родина, ставшая заповедником консервации, становилась все более гангренозной… Заодно еще крепла ее скверная репутация – особенно в среде пылких леваков, репутация «отечества», которое не просто отвергло своего пророка изменений, но и распяло его. Вот вкратце все. А на каких исторических и экономических данных будет основано мое доказательство, как буду считать энтропию системы – все это я начну обдумывать не далее как завтра вечером, в своей башне, хотелось бы сказать, что из слоновой кости, но на самом деле – из бетона дурного качества.
Они долго молчали, потом Доктор Фауст все же не выдержал:
– И что же вы ожидаете от ваших вышестоящих, какой реакции на сообщение, что, оказывается, в российской глубинке есть я, алмаз бакинского производства?
– Вы, Натан Наумович, в течение своей долгой жизни много умных вышестоящих встречали?
– Без комментариев.
– Вот и я без них… Хотя нет, все же попробую дать прогноз. Итак, вышестоящие, как и я до прилета сюда, полезут в Google и в базу данных контрразведки, а там обнаружат, что биография ваша, скажем так, разнообразна. Сын знаменитого разведчика, считающегося удачливым террористом, одно время и сам тоже служил в НКВД, правда, не в террористических структурах. Был – как это тогда называлось – верным сыном Коммунистической партии, то есть одобрял и пытался претворять в жизнь все ее решения, как правило, исторические, но принципиально не претворяемые. После изгнания из НКВД занялся наукой, сблизился на время с сформированной Косыгиным группой ученых, разрабатывающих проект вполне разумных экономических и организационных реформ, однако довольно быстро отошел от нее, возможно, по причине продолжающейся опалы отца. Занялся более невинными, с точки зрения властей, и довольно абстрактными проблемами управления персоналом, который в СССР торжественно именовался «трудовым коллективом». Сделал неплохую научную и административную карьеру, однако десять лет назад, без каких-либо видимых причин, отошел от дел, перестал публиковаться и, как сейчас выяснилось, вне какой-либо связи с научным сообществом бился над решением самостоятельно сформулированных абстрактных проблем. Как вы думаете, какое последует заключение вышестоящих?
– Что речь идет о старом мудаке, охваченном тихой манией величия. Отлично, меня это вполне устраивает! Скажите мне, Мэтью, существует ли какая-нибудь клятва, дав которую, вы никогда ее не нарушите?
– За время нашего общения, Натан Наумович, я много узнал о вас и ваших достижениях, за что очень вам благодарен. Но вы обо мне не узнали практически ничего…
– Простите мне мою болтливость, – смиренно произнес Доктор, – но вы слушали меня так внимательно и благодарно, что я незаметно для самого себя настроился на привычных два лекционных часа. Простите!
– Мои предки, – начал Мэтью, – рождались и умирали в штате Пенсильвания. Более всего он известен тем, что именно в Филадельфии принимали Декларацию независимости, однако для русских важнее его неофициальное название – «штат квакеров». Тех самых, чья деятельность в России спасла десятки тысяч жизней…
– Как же, – воскликнул Доктор Фауст, – квакеры, без всякой иронии, это вечное олицетворение сострадания. Достаточно вспомнить, как они спасали голодающих Поволжья!
– И не только Поволжья… Дед мой со стороны матери жил в Бузулуке десять лет, был одним из самых активных работников организаций спасения. Там же женился, а жена его, моя бабушка, была той самой занесенной туда случайными ветрами грузинской княжной, о которой я уже говорил. От нее и от деда – мое доброе отношение к России и Грузии, знание этих двух языков. Стало быть, как вы поняли, я – из старинного квакерского рода, в первой половине девятнадцатого века пошедшего вслед за Элиасом Хиксом по пути либерализации и возвращения к пасторской форме богослужений. Тем не менее запрет клясться и давать какую бы то ни было присягу для меня свят, вот поэтому, в частности, я никогда не стану кадровым разведчиком, не буду иметь никаких чинов и званий и останусь свободным, объективным исследователем. Так что если вы хотите предложить мне что-то такое, на что смогу согласиться, то придется довериться простому честному слову.
– Тогда дайте мне его в том, что если я передам вам все подробности о моих разработках, то ничего из них, а также из того, что может быть из них развито, не будет использовано против родных для меня стран – России, Азербайджана и Израиля. Дайте мне в этом свое честное квакерское слово.
– Прежде чем давать его или не давать, я хотел бы получить ответ на очень важный вопрос. Есть Светлана, с которой у вас отношения, как мне кажется, гораздо более глубокие, чем у учителя и ученицы, – только не думайте, бога ради, будто имею по этому поводу какие-либо претензии: я люблю ее, а потому готов пуститься с нею в совместный путь, приняв весь принадлежащий ей багаж. В точности как и она, надеюсь, готова выделить место для моего. Есть, кроме того, ее друзья, тоже ваши ученики, которые живут рядом с вами. Есть, в конце концов, бывшие ваши коллеги и единомышленники, которые к этим разработкам отнесутся с должным вниманием. Почему же вам хочется передать их именно мне, человеку, которого и трех дней не знаете?
Доктор Фауст начал отвечать – и много горечи было в его голосе.
– Светлана?! Да смирись она хотя бы с тем, что я жив еще и потому, что мне кем-то или чем-то поручено создание теории остойчивости систем-сообществ, то я конечно отдал бы все в ее руки! Но нет, она, с ее прекрасным умом и глубоким образованием, реагировала и реагирует на мою работу, как на наличие у меня неприлично живучей и требовательной жены. Коллеги?! Конечно, среди них есть квалифицированные ученые, но расскажи я им завтра о своих идеях, они завопят, как священник, вдруг обнаруживший на своем аналое возмутительно неканоническое Евангелие, подброшенное, конечно же, самим Сатаной… Единомышленники?! Все, кого я сейчас упомяну, живы, дай им Бог всего самого хорошего! Однако же вынужден перечислять их имена так,
