он вышел на пробежку, но, пока бежал, туман рассеялся; в какой-то момент он обернулся и увидел позади величественную заснеженную гору Рейнир, похожую на гигантского Будду или на самого Бога. Реми остановился как громом пораженный; он будто заглянул в глаза Господа. А тот факт, что гора все это время была там и наблюдала за ним сквозь завесу утреннего тумана, делал ее внезапное появление еще более мистическим.
Здесь же свидетелем было Аравийское море: оно наблюдало за его родителями, их человеческими слабостями и сверхчеловеческой силой и без всякого осуждения присовокупляло их сагу к другим семейным драмам, разыгрывающимся в многомиллионном городе.
Он заплатил торговцу кокосами и отправился дальше. Вот бы рядом был выход к морю: тогда бы он сел у его успокаивающих вод и обдумал вчерашние откровения, будоражившие его ум. Ему нужно было побыть наедине с собой, чтобы все переварить. И вместе с тем не терпелось вернуться домой к матери.
День выдался ясный, солнце разогнало смог, прижавший город к земле великанской пятой. На ходу Реми достал фотографию в рамке из бумажного пакета и вгляделся в черты брата. Его лицо отразилось в стекле; два образа наложились друг на друга. «Как символично», — подумал он.
Реми взял себя в руки и сдержал поэтический импульс. Превращать такое горе в символ казалось аморальным. Силу был реальным человеком, мальчиком из плоти и крови, который мог бы сейчас шагать рядом с ним по этой самой улице, если бы не несколько роковых секунд во время родов, когда ему не хватило кислорода. Ему было бы тридцать девять лет, и из-за поразительного сходства их бы все принимали за близнецов.
Реми чувствовал присутствие Силу рядом с собой, как чувствуют фантомные боли люди без рук и ног. Вчера вечером, когда голова шла кругом от всего, что он узнал, он сопереживал матери. Но теперь вдруг ощутил всю тяжесть собственной утраты. А ведь отец считал, что пошел на жертву ради него. Можно подумать, Реми, будь его воля, выбрал бы это разделение, эту ампутацию. Его лишили тени. Неудивительно, что в его характере всегда была какая-то невнятность и бессодержательность. Он прожил жизнь, даже не догадываясь, что у него отняли важную часть его «я».
Его тревожило, что у него совсем не сохранилось воспоминаний о брате. Некоторые его знакомые утверждали, что помнят себя в два — три года. Реми старался припомнить хоть что-то: смех Силу, его голос, даже боль от его укусов. Но память была чиста, как белый лист.
Засигналил телефон. На экране высветилось напоминание — пора проверить, не появились ли места на рейс. Когда Реми его ставил, мир был совсем другим. Он четко делился на два лагеря: отец, которого он превозносил и обожал, и мать, которую он боялся и презирал. Мальчик, травмированный жестокостью матери и ее изменчивым настроением, вырос и уехал от нее за полмира — вот как прежде звучала для Реми его собственная история.
А что теперь? Теперь он спешил домой к маме и мечтал провести с ней как можно больше времени. Теперь он хотел, чтобы она знала: он понял причину всех ее обидных жестов и ядовитых слов. Он простил ее; мало того, он сам просил у нее прощения.
Ширин сидела за обеденным столом и потягивала апельсиновый сок. В чистом хлопковом платье, пахнущая мылом и тальком, со стянутыми в маленький пучок волосами она напоминала куколку.
— Здравствуй, мама. Как ты?
Она потянулась к нему. Он подвинул стул.
— Лучше, — ответила она.
— Хорошо.
— Ты ходил гулять?
Он достал рамку и поставил на стол.
— Решил тебе кое-что прикупить, — сказал он. — Можешь поставить на комод и каждый день смотреть на Силу, пока лежишь в кровати.
Она повертела его подарок в руках, посмотрела на портрет Силу и положила рамку.
— Тут рамка всего на одну фотографию. А мне бы на две. Чтобы видеть обоих моих сыновей. По одному на каждый глаз.
У Реми задрожал подбородок. Он потянулся и обнял Ширин, чтобы она этого не заметила. Крепко прижал ее к себе, будто больше никогда не собирался отпускать. И почувствовал хрупкость ее тонких косточек, слабое биение сердца и обратный отсчет, приближающий ее смертный час.
Глава тридцать вторая
Ты прилег, вернувшись домой с фотографией в рамке.
Я не думала, что увижу тебя снова, но однажды ты появился на пороге моей палаты. И теперь, хотя разлука неминуема, а может, именно по этой причине, я не хочу ни на секунду выпускать тебя из виду. Знаю, что скоро тебе придется вернуться домой, и когда это случится, ты заберешь с собой солнце. Придется мне смириться и с этим разочарованием, одним из многих в моей жизни. Но пока ты здесь, меня обуревают голод и жадность. Я не хочу делиться тобой ни с кем — ни с друзьями, когда те заходят в гости, ни с Глэдис и Манджу. Даже с торговцем фруктами, с которым ты перебрасываешься парой слов, когда он по утрам приносит апельсины.
Но сейчас отдыхай, мой мальчик. Я знаю, что ты в соседней комнате, и от одной лишь мысли об этом мне хочется жить.
В прошлый раз ты улетел домой в гневе. Каждый день мне приходилось спорить с собой: я не понимала, показывать ли тебе письмо Сируса. Болезнь отца принесла тебе столько горя, что я не могла отдать тебе это самое письмо, пока он был еще жив. А потом… В доме остались лишь мы вдвоем; половина нашей маленькой семьи. Другой половины не стало. Каждый день ты бегал по делам: то в банк, то в страховую компанию и Бог знает куда еще. Пытался привести в порядок отцовские документы. Впервые в жизни мы не ссорились: братья по оружию, объединенные общей утратой. Теперь ты все знаешь и, наверно, удивлен, почему смерть Сируса так меня сломила.
Ответ прост: я любила твоего отца. Точнее, я испытывала к нему весь спектр эмоций, на которые только способен человек: ненависть, любовь, злость, вину, печаль, сочувствие, раскаяние, сожаление. Бывало, тот или иной ингредиент этого коктейля выступал на первый план и затмевал прочие. Представляю, как сложно вам с Сирусом было жить с такой капризной женщиной, которая никак не могла решить, то ли ненавидеть мужа, то ли жалеть. Но, Реми, вообрази, как сложно мне было с самой собой!
Когда ты еще был подростком, я думала, что можно помочь тебе вспомнить, что раньше у тебя был брат. Казалось, это так
