первый подарок ей. Посвящение пусть прочитает попозже. А потом снова покоситься на дверь и покачать головами, куда это, мол, запропастился их забывчивый дружок? Они сговорились, у них появились первые совместные тайны от мира, они знают, что приходит на ум им обоим, когда они глядят друг на друга. Именно поэтому он должен, пока не поздно, ясно изложить ей все условия.
Мы будем видеться, говорит он, только изредка, время от времени, но каждая встреча, как в первый раз, будет праздником. Она внимательно слушает и кивает. Свидания со мной будут для тебя роскошью, говорит он, ведь я женат. Я знаю, говорит она. Может быть, тебе этого будет недостаточно, говорит он, и ты имеешь на это право. Она не стесняясь смотрит ему в лицо, ее зрачки окружены желтым кольцом, замечает он. Я не только женат, у меня еще роман с одной женщиной, моей коллегой. И даже если у тебя будет тысяча женщин, говорит она, мне важно только то время, которое мы проведем вместе. Как он может отказать ей хоть в чем-нибудь, если она ничего от него не требует? Черный бархатный бант, с которым она похожа на ученицу элитной закрытой школы, кажется ему бесконечно трогательным. Если он прямо сейчас не скажет то, что должен, будет поздно. И нам нельзя никому рассказывать о наших отношениях: я о них знаю, ты знаешь, и этого достаточно. Хорошо, говорит она и улыбается. Там, где обсуждаются условия, речь идет о чем-то прочном и долговечном. Вчера и сегодня, весь день, она боялась, что он снова вычеркнет ее из своей жизни.
Ее мама этим утром задала ей всего три вопроса и сразу увидела, как счастлива дочь, и, хотя та не назвала имя возлюбленного, все-таки, задав всего три вопроса, поняла, кто это. Да, он хорошо выглядит, сказала мама, и он умен. Но у него всегда были подружки. Смотри, будь осторожна.
Наша звезда, говорит он, не должна опускаться в атмосферу земли, а то она тотчас же сгорит. Значит, звезда еще в небе, крепко приколотая канцелярской кнопкой, как фотографии на его книжной полке, с облегчением думает она. Она кивает. Она говорит «да». Он знает, что специально все усложняет для нее, чтобы она сказала «да». «Бессмертные жертвы»[12], называется песня, которую он при этом вспоминает. Тот, кому даровано право принести жертву, принадлежит к избранным.
Он подливает ей белого вина к форели и украдкой подмечает, что она знает, как правильно есть рыбу. Она видит лежащие на столе его футляр для очков и пачку сигарет марки «Дуэт» и думает, что никогда больше не захочет сидеть за столом, на котором не лежат его футляр для очков и его сигареты.
Какие красивые даже косточки у такой рыбы, говорит он, кивая на тарелку с рыбьими костями, похожую и на оссуарий, и на большой зал Зоологического музея, где выставлен гигантский скелет динозавра.
В детстве дедушка научил меня ловить рыбу на удочку, говорит она.
На минуту перед его внутренним взором возникает она, болтающая ногами на мостках, с удочкой, опущенной в воду. Какой же властью обладает одна такая фраза, думает он. В сознании сразу появляется зримый образ, хочешь ты того или нет.
Теперь они могли бы перейти к темам более приятным, но последнюю мысль все-таки надо высказать.
Когда-нибудь, говорит он, когда-нибудь ты выйдешь замуж за молодого человека – и я подарю тебе на свадьбу букет роз. Он видит, что она улыбается и качает головой, как он и ожидал. Однако эти слова он произнес более для себя, чем для нее. Он не должен забывать, что когда-нибудь ему придется от нее отказаться. Он не должен забывать, что ему это известно лучше, чем ей, лишь улыбающейся сегодня его словам. Чтобы пережить падение в бездну, он должен носить в душе мысль об этом неизбежном конце все то время, пока они будут вместе, не важно, долгим оно окажется или коротким. Эта неудобная, громоздкая мысль должна возвышаться, как утес, среди всех размышлений о счастье, любви, желании, среди всех впечатлений и воспоминаний, которые, возможно, они разделят, и он должен собрать все свои силы, чтобы выдержать это неизбежное падение в бездну, рано или поздно обреченное случиться и грозящее его уничтожить. Правда грозящее уничтожить? Официант уносит пустые тарелки. Пианист ударяет по клавишам, его смена начинается в восемнадцать часов, попурри из Моцарта. Его жена недавно, когда он был здесь с ней, сказала, что пианист похож на Хайнера Мюллера. И она права, пианист действительно похож на его собрата по перу Хайнера Мюллера. Вероятно, все дело в очках. Еще в мае Ханс написал жене любовное письмо.
Мы будем вместе столько, сколько ты захочешь, говорит он.
Она кивает. Если только она сможет с ним встречаться. Как можно чаще и как можно дольше. Все остальное ей безразлично.
Отныне, думает он, только она решает, продлятся наши отношения или нет. Он должен защитить себя от себя самого. А что, если она стерва? Он хочет подготовить меня к тому, что мне будет тяжело, думает она. Он хочет меня защитить. Он хочет защитить меня от меня самой, он предоставляет мне право решать, какими будут наши отношения.
Пока она хочет быть со мной, все правильно, все хорошо, думает он.
Если он все предоставит мне, то я открою ему, что значит любовь, думает она.
Она потом поймет, на что сейчас согласилась, думает он.
Он вверяет себя мне, думает она.
Все эти мысли посещают их в этот вечер и, взятые вместе, составляют сложную, многомерную правду.
Официанту они говорят: к сожалению, наш друг не пришел. Он расплачивается, снова прячет в карман футляр для очков и сигареты марки «Дуэт», ее куртка висит в гардеробе рядом с его летним плащом, они соприкасаются рукавами, льнут друг к другу складками. Святая двоица, говорит он, указывая на их обнимающиеся вещи, прежде чем гардеробщица протягивает одежду им через бортик и он подает девушке куртку. Это второе понятие их совместного лексикона.
И вот они идут по мосту Вайдендаммербрюкке, мимо железного орла, уже давно утратившего свое предпоследнее государство. Ханс невольно начинает насвистывать сквозь зубы мелодию «Прусского Икара» Вольфа Бирмана, еще не успев осознать, что за песня ему вспомнилась. Бирман спел ее на одном из своих концертов на Западе, и после этого правительство ГДР лишило его гражданства, с тех пор прошло уже десять лет. Лишить гражданства – нацистское наказание, и оно рикошетом ударило по тем, кто его назначил. Многие друзья Ханса с тех пор эмигрировали. Даже он, Ханс, чуть было не подписал тогда «Протест тринадцати»
