против лишения Бирмана гражданства. А она, та, что идет сейчас рядом, со своим фарфоровым личиком? Она ничего об этом, само собой, не знает, она же тогда была совсем еще ребенком.
Катарине вспоминается фотография, на которой она сняла ровно три года тому назад именно здесь, на мосту, своего первого друга Гернота. Он всегда носил шляпу, даже в школе во время перемен, во дворе и, разумеется, в шляпе запечатлен на снимке. Она берет Ханса под руку и замечает, как тот хотя и вынимает руку из кармана, но держит ее как-то странно, не сгибая. Да ладно, не надо, говорит она. Он соглашается, снова опускает руку в карман и принимает такой вид, будто это ей положено за него цепляться, и только. Она с радостью берет ответственность на себя. Разве она всего три дня тому назад не прошла этой же самой дорогой, совершенно ни о чем не подозревая, чтобы встретить его в автобусе? При мысли о том, что все могло бы сложиться совсем иначе, выйди она из дому на каких-нибудь десять минут позже или не приготовь она заранее в книжном магазине мелочь, у нее начинает кружиться голова.
«Навеки крылья распахнув, без ропота и похвальбы…» Чтобы отказать ей в этом прикосновении на глазах у всех, благоразумия ему опять-таки недостает. Если так пойдет и дальше, все его благоразумие растает без следа. Подумать только, желание сохранить контроль над ситуацией столь же сильно, сколь и жажда его утратить. Чертовски запутанный узел. А каждый конкретный человек – лишь поле, на котором с переменным успехом ведется эта битва. Победы тут не бывает. «Не воспарив и не упав, застыл он волею судьбы». Мелодия приятная, там есть свои подводные камни, но как же без этого, Бирман ведь тоже очень и очень умен. Хансу лучше всего запомнилось, как он вел себя на концерте, когда забывал строчку или брал не тот аккорд. Он сидел перед миллионной публикой со своей простенькой гитарой и обращался ко всем как к друзьям у себя дома. Он тогда еще не научился продаваться и потому-то и продавался на ура. Такова была диалектика. Три года тому назад ее первый друг, Гернот, неоднократно пытался лишить ее девственности. Ей каждый раз бывало так больно, что она боялась остаться девственницей навсегда. В постели он шляпу не надевал. Обманчивый финал на слове «Шпрее», которым как будто завершается баллада, невозможность нащупать в музыке почву под ногами, – все это сделано умело. На чужбине Бирман пел для своих соотечественников опосредованно, по телевидению, и так из-за своего пения лишился собственной страны. Тоже диалектика. Не удивительно, что во время концерта он иногда на миг забывал те самые слова, которыми отрезал себе путь назад. С неуверенностью сомнамбулы Бирман словно рухнул в бездну, изгнав себя из своей страны. После одной из таких попыток она вернулась домой на трамвае номер сорок шесть. Вечером она потом заметила на трусиках капли крови и поняла, что это наконец-то произошло.
Возле отеля «Линденкорсо» переминаются неприкаянно с ноги на ногу несколько беспомощных туристов и по-английски обращаются к Хансу: For God’s sake[13], скажите, где, мол, они находятся? В Берлине, отвечает Ханс, yes, yes, in Berlin, but East or West?[14] Катарина смеется. Ну, вот же Бранденбургские ворота, ну, как можно не понять, в Восточном вы Берлине или в Западном? East[15], говорит Ханс. Американцы явно нервничают и начинают что-то обсуждать. Неужели они и вправду попали на Восток, сами того не подозревая, просто перешли границу, и все? И как они теперь отсюда выберутся, for God’s sake? Вдруг так здесь навсегда и останутся? Что, если их в следующую секунду схватит Штази и бросит в коммунистическую темницу? Они снова торопливо втискиваются в два своих драндулета, припаркованные на обочине, и уезжают. Ханс и Катарина хором хихикают и переходят улицу Унтер-ден-Линден, он хочет показать ей свой кабинет на улице Глинки, откуда он вышел в пятницу, чтобы сесть в автобус пятьдесят седьмого маршрута.
Там все в пыли. На полках стоят бобины. Пластинки. Кассеты. На столе громоздятся бумаги. Окна немытые. Вид из окна так себе, говорит Ханс, показывая на открывающийся за стеклом задний двор, где как раз меняют асфальт и проход закрыт. Потом он предлагает Катарине сесть на стул у письменного стола, надевает ей два больших наушника и нажимает кнопку. «Он мир от спячки пробудил словами ярче молний»[16]. Ничего подобного она никогда прежде не слышала, она сидит, держась очень прямо. Он стоит у окна, смотрит на то, как она слушает, курит. Ему нравится, как она выглядит, когда сосредоточивается. Эрнст Буш, говорит Ханс, снова снимая с нее наушники. Певец пролетариата. Боец испанской Интербригады. А его записи на оригинальных лентах эти идиоты с радио стерли. А пластинки, которые еще были в продаже, уничтожили. Когда это случилось? В 1952 году. Он умер шесть лет тому назад, с тех пор его имя снова разрешено упоминать. Дед Катарины тоже сражался в Испании, она еще помнит черный берет, который тот всегда носил зимой. А больше она почти ничего о нем не знает, ей было семь, когда он умер. Ханс берет с полки две маленькие пластинки и подает Катарине. Это мои личные, я их взял для передачи. У Буша была собственная фирма по производству пластинок, он сам выпускал эти сорокопятки, к каждой прилагался буклетик с текстом и картинками. Катарина читает, раскладывает книжечку, читает то здесь, то там, переворачивает странички. Последние годы он провел в психиатрической клинике, говорит Ханс, он якобы все повторял, что в подвале его дома захоронены трупы. Поет он с излишним пафосом, но не лжет, говорит Катарина. Вот именно, говорит Ханс.
Перед уходом Катарина обнаруживает на письменном столе фотографию Ханса. Можно взять? – спрашивает она, и он отвечает ей вопросом на вопрос: это что, средство против фантазии? Это чтобы, когда поеду завтра в Будапешт и буду сидеть в поезде, помнить, что мне все это не приснилось. Ты едешь уже завтра? Да. Пока она держит фотографию в руке, он обнимает ее сзади и целует в затылок. Только когда он ее отпускает, она снова открывает глаза и аккуратно убирает фотографию в сумочку, пряча между страницами книги, которую как раз читает. Ах, боже мой, твоя книга. Надеюсь, она так и лежит в «Ганимеде». Теперь все сменяется в обратном порядке, как на пленке, которую перематывают назад: Унтер-ден-Линден, «Линденкорсо», Вайдендаммербрюкке, Шиффбауэрдамм. Вот по-прежнему стоят у входа двое официантов в длинных белых фартуках,
