как телефон?
Уголки рта служителя дрогнули — хотя и против воли.
— Признаться, разговариваю в основном я.
Йоар выглядел так разочарованно, будто Дед Мороз оказался дантистом.
— Значит, вы гоните пургу?
— Простите?
Руки Йоара взметнулись в стороны так стремительно, что почти задели друзей.
— Ну как же! Вся эта история — большая красивая церковь, сбор денег с людей — и вы даже с БОГОМ не разговаривали? Я думал, можно типа просить об одолжениях! Что это вообще за религия?
Служитель задумчиво вздохнул, коротко улыбнулся и ответил:
— Может, попробуете сами поговорить с Богом?
Йоар уставился на него с искренним изумлением — как будто ожидал, что служитель достанет консервную банку на верёвочке, а на другом конце сидит Бог.
— И как же это сделать?
Служитель добродушно указал на потолок.
— Бог принадлежит вам не меньше, чем мне. Вы можете спрашивать что угодно.
Йоар долго и задумчиво поджимал губы. Потом посмотрел на потолок, серьёзно прочистил горло и сказал:
— Ладно. Прекрати давать людям рак, чёртов ублюдок.
То, как Тед засмеялся в тот день — именно в тот день, — наверное, спасло ему жизнь. А то, как Йоар посмотрел, услышав этот смех — наверное, он никогда не чувствовал себя так гордо. Если служитель это слышал — притворился, что нет. А если Небо существует, Бог, видимо, был готов сделать исключение.
— Идёмте. Купим булочки, — прошептала Али Теду, и они встали. Только тогда папа Теда оказался по-настоящему мёртв. Вот почему Тед всегда думает о себе как о взрослом, когда вспоминает то лето: после того дня он больше никогда не был ребёнком.
На выходе из церкви художник обронил листок из альбома. Бумага спланировала по проходу и упала к ногам служителя. Тот наклонился, поднял её. Держал крепко — перехватило дыхание.
— Это...? — пробормотал он изумлённо, глядя на высокие стены.
— Простите! — сказал художник из инстинкта — будто совершил преступление.
Служитель запнулся:
— Нет... нет, не нужно просить прощения! Я никогда... никогда не видел ничего подобного. Вы только что нарисовали это — пока сидели здесь?
Это был рисунок церковных окон, Иисуса на кресте — обнажённого, истекающего кровью тела. Служитель посмотрел на него последний раз — будто действительно хотел запомнить, — потом мягко вернул и сказал с улыбкой:
— Однажды ваши работы будут продаваться за миллионы.
Мальчик смущённо посмотрел в пол:
— Можете оставить себе, если хотите.
Это был первый раз, когда кто-то — кроме друзей — сказал, что его искусство чего-то стоит. Первый раз, когда взрослый — кроме уборщика по имени Кристиан — сказал, что то, что он рисует, не постыдно и не унизительно. Служитель держал рисунок с благодарностью, пока мальчик выходил из церкви и исчезал под дождём вместе с друзьями.
— Что сказал служитель? — спросил Йоар снаружи. Художник сказал правду.
Поэтому через секунду дверь церкви распахнулась снова. Йоар ворвался обратно и вырвал рисунок из рук служителя. Взгляд мальчика был виноватым — но из уст вырвалось только:
— Не если стоит МИЛЛИОНЫ!
Потом он выскочил обратно. А служитель смеялся и смеялся. Может, и Бог тоже.
Четвёрка подростков пересекла церковный двор и перепрыгнула через низкую стену с другой стороны — мимо приходского зала, где только что отметила праздник счастливая семья. Утром, до похорон отца Теда, служитель провёл крещение. Много лет спустя Луиза скажет в поезде, что лучшее в младенцах — они напоминают: жизнь продолжается. Но тогда Тед почти ни о чём не думал — был занят звуком, который издавал Йоар. Они проходили мимо кухонной двери приходского зала, где уборщики оставили чёрные мешки для мусора. Йоар пинал каждый из них — потому что он был из таких детей, которые пинают всё подряд. Первый мешок звучал, как будто в нём бумага. Второй — как будто пластик. Третий звучал... иначе. Йоар и друзья остановились и уставились на него.
— Это...? — прошептала Али.
— Похоже на...— согласился Йоар.
Он осторожно пнул мешок снова. Звук был таким же узнаваемым для ребёнка, как фургон мороженщика за углом: мешок был полон банок и пластиковых бутылок.
— Залоговая тара! — выдохнула Али.
В следующее мгновение Йоар перекинул мешок через плечо, и четвёрка понеслась во весь дух, всё тело смеялось. Одна из уборщиц сердито кричала вслед — но не стала догонять.
— Сколько красок и холстов мы на это купим, думаешь? — ухмыльнулся Йоар художнику.
Это был хороший день. По-настоящему хороший. По крайней мере до тех пор, пока они не пробежали мимо дома с большим садом и Тед не заметил ещё один чёрный мешок — точь-в-точь как тот, что нёс Йоар. Это могло означать только одно: ещё тара.
— Тед! Стой! — крикнула Али, но было уже поздно.
Дело было не в том, что ему так нужны деньги. Просто он хотел однажды сделать что-то стоящее. Хотел стать главным героем — хоть раз, — вместо того чтобы им всегда оставался Йоар. Поэтому Тед перемахнул через забор и побежал к дому хватать мешок. Надо признать, всё шло неплохо: никто внутри его не заметил. Единственная проблема была в том, что большой чёрный мешок был вовсе не большим чёрным мешком. Это была большая чёрная собака. Вот так четвёрка и узнала: Теду срочно нужны очки.
Быстрее Тед не бегал никогда — ни до, ни после. Он несся как горящий хорёк, а за ним по пятам — лающее воющее дикое животное. Краем глаза он видел язык между острыми зубами — и воображал звук, с которым они вопьются в плоть и раздробят кости. Он будет видеть это в кошмарах тысячу раз. Если бы Йоар не побежал вдоль забора и не отвлёк собаку на несколько мгновений, Тед никогда бы не ушёл. К сожалению, единственное, что Йоар придумал, — швырнуть весь мешок с банками на газон. Грохот озадачил большого чёрного зверя. Когда Тед перемахнул через забор, Али подпрыгнула и завопила изо всех сил:
— АААААААААА!!!
Собака на секунду замешкалась — потом снова залаяла как безумная, но всё же попятилась на пару шагов. Тед всегда будет помнить этот момент: Али испугала саму смерть и заставила отступить. Даже у смерти не было сил спорить с этой девочкой.
Пока Тед стоял с правильной стороны забора — согнувшись и задыхаясь, — а остальные трое с тоской смотрели на сокровище, разбросанное по газону вокруг разъярённой
