что им не удалось его отнять.
— Кому?
— Всем, кто пытался.
Она смотрит ему в глаза — очень коротко. Может, думает сказать что-то умное. Или что-то честное. Но вместо этого они слышат голоса с другого конца перрона. И вдруг у ступеней появляются лица двух молодых людей. Рука одного бессильно висит — сломана. Но в другой — металлическая труба. Взгляд у него уже почти нечеловеческий. Они с приятелем больше не грабители. Они охотники.
— Беги! — отрезает Луиза.
— Куда? — задыхается Тед.
— ТУДА! — кричит она и прыгает на рельсы.
Прежде чем Тед успевает подумать, он уже хромает следом.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Тед прочитал столько книг с описанием того, что страх делает с человеческим телом, — но всегда раздражался из-за базового допущения: страх описывается как что-то ненормальное. Будто мы не должны бояться всё время.
Когда тебя преследуют, мозг немедленно перенаправляет энергию туда, где она важнее всего, — как резервный генератор при отключении электричества. Части, отвечающие за логическое мышление и стратегическое планирование, отключаются. Миллион мыслей фильтруется в одну: выживание. Когда Тед нервничает, у него немеет нос — вот почему он так часто надевает и снимает очки, делает вид, что протирает их: страх меняет кровоток, а сердце снабжает сначала самые большие мышцы. Когда тебя преследуют, руки холодеют, а пищеварительная система отключается, чтобы сэкономить энергию. Может показаться удивительным, что тело биологически готово к чему-то такому маловероятному, как погоня, — но, конечно, всё наоборот. Именно для этого мы и созданы. На протяжении всего нашего существования мы были в бегах: сначала от диких животных, потом — друг от друга.
— БЕГИ! — кричит Луиза, пока Тед хромает по рельсам.
Она перепрыгивает через маленький заборчик на другой стороне — будто его нет. Тед с трудом перелезает через него и рвёт брюки о колючую проволоку. Приземляется с грохотом рядом с ней — в тот момент, когда появляется другой поезд. На несколько блаженных секунд он образует стену между ними и мужчинами на перроне. Но когда поезд с рёвом проносится в нескольких метрах и земля дрожит, Тед сжимается, будто его вот-вот снова ударят. В какой-то момент тело больше не выдерживает — ни страха, ни бегства. Он закрывает глаза и хочет только спать. Луиза не позволяет.
— ИДЁМ! — требует она, дёргая за грязный пиджак. — Они возьмут машину и объедут станцию, погонятся с другой стороны. Надо спрятаться!
Они соскальзывают по травяному откосу к маленькой площади и пустой стоянке. Луиза отчаянно ищет укрытие — бросается к густым кустам и заталкивает Теда прямо в них. Вскоре видны фары машины, медленно приближающейся. Где-то вдали лает собака.
Тед не может вспомнить момента в жизни, когда бы не думал о смерти. Мозг такая странная вещь. Скорчившись в кустах с запахом земли в ноздрях и лаем собак в ушах, он вспоминает похороны отца двадцать пять лет назад. Служитель в церкви был краток — некоторые могли бы назвать это даже «несентиментальным». На самом деле, наверное, всё наоборот. Достаточно было бы одной ноты органа, одного рыдания, малейшего изменения воздуха — и каждый в рядах рассыпался бы на миллиард осколков. То, что служитель сказал так мало, было актом милосердия: его аудитория не могла вынести ни на грамм больше. Горе — роскошь для тех, кому живётся легче.
Было начало июля. Ночью над городом прошла гроза, и дождь остался холодным занавесом. После похорон взрослые торопились к машинам, сгорбившись. Единственный, кто остался в церкви, был Тед. Никто не заметил, что его нет, — потому что его никогда не замечали. Как ниточка на одежде, шутил когда-то Йоар: можно проходить целый день и вдруг заметить — о! Когда же она там появилась?
Мама Теда не сказала ни слова, когда вернулась из больницы в ту ночь, когда умер отец. Брат каждое утро сидел перед пустыми банками пива на пианино, но ничего не играл. Единственное, что он сказал Теду до похорон: «Мы не должны плакать. Нужно быть сильными — ради мамы». Тед пообещал. Они с братом сидели в первом ряду и были тем, чем, как им казалось, должны быть мужчины: сильными и молчаливыми.
Потом, когда Тед остался один и высокий потолок церкви оставил его в эхе без содержания, он слышал только тишину поверх тишины. Он помнит: думал — если останется здесь, отец не умер. Не по-настоящему. Пока он не выйдет в дождь и реальность. Он пытался вспомнить голос отца, или его смех, — но внутри была только пустота там, где должны были быть эти звуки. Тогда он понял, почему брат и мама так злились, почему ненавидели Теда так сильно: ему было только четырнадцать. Он помнил только папу больного. Счастливого папы — того, что был до болезни, того, что играл на пианино — он не потерял. Это должно быть куда хуже, думал Тед.
— Спокойной ночи, призраки, — прошептал он в пустоту.
И только тогда заплакал.
Он не слышал, как открылась дверь церкви. Не знал, когда именно они вошли и как давно стояли там, прежде чем он их заметил, — но вдруг они были рядом: Йоар, Али и художник. Как ниточки на одежде. Слов у них не было. Поэтому они просто дали ему плакать. Только не в одиночестве.
— Тш-ш! — шепчет Луиза в кустах.
Тед с ужасом понимает, что рыдал вслух. Мозг такой тупой — больше не может отличить угрозу от реальности. Он просто боится всего всё время. Машина молодых людей медленно едет по дороге. Они смотрят на забор у рельсов, где Тед разорвал брюки. Один из них высовывается из окна и смотрит в сторону кустов. Но ему не везёт: именно в этот момент с другой стороны появляется такси. Останавливается прямо перед Тедом и Луизой. Фары такси слепят мужчин в машине, те громко ругаются.
Водитель такси — пожилой человек с телом, как огромный пуховик, втиснутый в слишком маленький чехол, — выбирается наружу с грацией лося, вылезающего из канавы. Встаёт у кустов — ноги врозь, прямо перед Луизой и Тедом — и начинает расстёгивать ремень.
Луиза шепчет:
— Нет... нет, нет, нет, только не говори, что он собирается писать...
Он определённо собирается. Луиза пятится, углубляясь в кусты, тащит за собой Теда. Но как только водитель расстегнул штаны, один из молодых людей в машине кричит:
— Эй, дед! Ты не видел тут старика и
