и слуг.
Они, оставшиеся в тени великих, чаще всего безымянны, но я хочу хоть немного загладить вековую вину человечества перед ними.
Хотя бы тем загладить, что придуманная мною энтропийная формула будет называться “Формулой Светлячка” – и никак иначе».
А вот теперь прости – больше мне воздать тебе нечем.
Хотел бы собою, но не успеваю.
Нет, «не успеваю» – это неточно. Точнее, не стремлюсь успеть.
Потому что начиная со среды моя жизнь проходит под девизом «Хватит!».
Хватит, я сделал все, что мог и хотел, а жить дальше – это продолжать удерживать тебя в тюрьме. Хватит!
Чувствую, тем не менее, себя хорошо и не собираюсь умереть прямо сейчас – хотя бы потому, что вот-вот должна прийти Джока, а уж она-то такого свинства с моей стороны явно не заслужила.
Тем не менее хватит!
Три эпилога
Но не тем холодным сном могилы…[57]
Эпилог от Джоки
Я, Светка, понимаю, что ты год назад примчалась так быстро, как было возможно, – и не твоя вина, что опоздала, что уже назавтра состоялись похороны.
Конечно, нужно было послать тебе сообщение сразу, в среду 21 апреля, когда Натан Наумович попал в больницу, но он так меня убеждал, что этого делать не надо, что перенапрягся во время физзарядки на школьном стадионе, что первые срывы ритма у людей случаются не в девяносто пять, а гораздо раньше, что скорую вполне можно было не вызывать – тем более что и аритмия, и тахикардия исчезли практически сами по себе, когда доплелся домой и вмазал чуть ли не полпузырька валокордина. Во всяком случае, заведомо до того, как его переместили из приемного отделения в губернаторскую палату.
Сережка тут же бахнул за нее из Парагвая немереные бабки, Юрка кинул мне такие же из Москвы, чтобы я озолотила все отделение – я даже разозлилась на то, что они меня считают патологической скупердяйкой и решили, будто буду экономить на Натане Наумовиче. На том, между прочим, Натане Наумовиче, в честь которого дочь Натой назвала!
С заместителем главного врача я полчаса по телефону проговорила. Они за четверг-пятницу Наумыча через кучу обследований прокрутили – и этот зам мне сказал, что никаких непосредственных угроз доктора не видят, что во вторник коронарография это, скорее всего, окончательно подтвердит, но все равно необходима пара недель реабилитирующего лечения, а потом бы неплохо еще недельки три в санатории. Да, Господи, пусть бы три года, лишь бы жил!
Ты пойми: мальчишки разъехались-разлетелись, на мне Натка и фирма, напряжение дикое, неизвестно, как у Сережки с парагвайскими начальниками переговоры пройдут, а врачи успокаивают, что у Доктора все будет о’к. Да и у него самого голос был веселый, уговаривал не психовать, а заскочить потрепаться не раньше субботы, поближе к вечеру, когда в отделении наступят тишь и покой, разве что дежурный врач заглянет или сестричка впорхнет с таблетками на ночь.
Но ведь что-то я сделала не так? Где? Что?
Не сразу к нему в больницу кинулась? Но что там было делать, если еще нет результатов обследований?
Тебя сразу же в ту проклятую среду не известила? Так он и мне, и ребятам запретил это делать, сам, мол, все сообщит…
Не за что мне себя казнить, сама знаю, но на моем месте должна была быть ты, вот и все!
Хотя с твоей эмоциональностью…
При чем тут эмоциональность? – да вот при том, только не делай большие глаза, очень тебя прошу! То, что в палате между Доктором Фаустом и мною произошло, ни в какие наши теперешние рамки и понятия не вписывается. Это было как будто не взаправду, но и не как в книге, кино или театре.
Мистерия? Или что-то другое, но что? Вот пожалуйста, не спросила тогда у Доктора, а теперь и спросить-то не у кого.
…Да не смотри ты на меня, как на дворовую шпану, которая у тебя мобильник отбирает! Я ни перед кем ни в чем не провинилась!
Может, только перед ним, когда убежала Натку кормить… Я же ее до года грудью на ночь подкармливала, – но это он сам меня отослал.
Ввалилась к нему в палату – в каждой руке по раздутому пакету. Соки, фрукты, овощи, ну это понятно, так ведь еще и твердый сыр, и копченая колбаса, и нарезки жирнющей рыбы. Сам мне все это по телефону надиктовал. Я верещала: «Натан Наумович, вам же сейчас можно только диетическое, вареное!» – а он мне: «Я кусочек салями или пармезана кладу в рот, как таблетку, под язык. Час наслаждаюсь, слюной становлюсь сыт, а телом остаюсь худ. Не спорь, вези! С диетическим-вареным на порог не пущу. И свежий азербайджанский чурек привези, и хороший чай, тоже азербайджанский».
Он так обрадовался, когда вошла… Я подумала, что даже Натка никогда так не будет счастлива, меня увидев, а уж тем более ни один мужик. Спрашиваю: «Натан Наумович, вы так рады меня видеть?» А он: «Ты представь себе, что человек ждет результата гистологии, а сам уверен, будто у него онкология на последней стадии. И тут получает листочек, а в нем черным по белому: «Воспалительный процесс стал активнее, но раковых клеток не обнаружено». Вот и твой приход для меня – как листочек с диагнозом: «Глубокая старость превратилась в глубокую древность, но на пороге все еще не смерть, а Джока. С которой можно хорошо поесть и славно поговорить». Знаешь, как у Маяковского: “Будто бы вода – давайте мчать, болтая. Будто бы весна – свободно и раскованно!” А сейчас как раз весна. И разливы – о-го-го какие, донская вода с моего балкона видна как на ладони. Ну как тут не радоваться?»
Усадил меня, велел не дергаться и сам стол накрыл, овощи порезал, бутерброды сделал. Пока не начали есть, успел рассказать, как раненый валялся, секретный приемник берег, как научился на заводских планерках оперировать данными так, что начальники цехов стали бояться этих цифр больше, чем директора с его ором и матом… Я слушала, слово боялась проронить. И понимаешь, Светка, у меня было ощущение, будто происходит что-то такое, чего в моей жизни не было и никогда не будет. Только совесть мучила, что не послала тебе в среду эсэмэску, потому что если бы ты вместо меня на этом стуле сидела, ела, чай пила, то он бы был еще счастливее, еще оживленнее…
Так ему и сказала: «Зря мы с вами Светке ничего не сообщили. Сейчас была б она
