что он ни днём ни ночью не отходил от моей койки.
Каждому приходу Гульшагиды-ханум я тоже очень радовался. Я ещё не знал имени этой молодой женщины, но её появление придавало мне силы. А когда я встречал лучистый взгляд молоденькой сестры Диляфруз, я словно погружался в тёплое бездонное море, но это море не страшило, а успокаивало меня.
Древние греки говорили, что боль – сторожевой пёс здоровья. Этот пёс уже давно лаял в моей груди, но я старался не слышать, думал, что всё это не опасно, и не обратился своевременно к врачам. Вот и наказал сам себя. Если выздоровею – никогда не забуду о том, что обязан жизнью самоотверженным медикам. Это будет моё второе рождение.
Когда болезнь ещё не очень беспокоила, мне довелось прочесть слова Чехова: «Профессия врача – подвиг. Она требует самоотвержения, чистоты души и чистоты помыслов». Я легкомысленно подумал: Чехов написал так возвышенно только потому, что сам был врачом. Оказывается, в словах этих была святая правда! Я понял это гораздо позже, споря со смертью на больничной койке. Если бы кто из врачей отошёл от меня в трудную минуту, сказав, что устал или ему самому нездоровится и, дескать, я не бог весть кто, чтобы около моей койки забывать о собственной болезни, – я, безусловно, давным-давно распрощался бы с жизнью.
Дней через десять дышать мне стало легче, перед глазами посветлело. Игравшие в груди молнии постепенно затихали, и огненные стрелы не с такой уж острой болью вонзались в сердце. Стопудовый камень, давивший на грудь, казалось, сдвинулся в сторону. Тогда я впервые попросил карандаш и бумагу…
Я был на войне. Смерть не раз кружилась возле меня. Не хочу задним числом изображать из себя героя. Я боялся смерти. Однако там, на фронте, чувство долга, ненависть к врагам, сознание того, что примешь смерть за общенародное дело, придавали силы побеждать страх. Здесь, в больнице, – совсем другое настроение. Инфаркт миокарда сбил меня с ног нежданно-негаданно, во время горячей работы, на полуфразе, как говорит наш брат – литератор. Внутренне я совершенно не был готов противостоять болезни. Хотя сознание и вернулось ко мне, но нельзя было ни двигаться, ни даже шевелиться. Ты сознаёшь, что жизнь твоя висит на волоске, чувствуешь, что каждая секунда может оказаться последней для тебя. Однако – что поделаешь? На фронте нам говорили: «Если хочешь остаться в живых – громи врага, иди вперёд». Здесь ни громить врага, ни идти вперёд невозможно. Лежи и жди.
Переходя от испытания к испытанию, человек всё глубже познаёт самого себя. Нервы у меня, оказывается, ещё довольно крепкие. Я не слишком волнуюсь, как другие, смотрю на своё положение сравнительно трезво и ясно. Даже обдумываю сюжетные переплетения своей новой повести. Этого врачи запретить не могут. К тому же это вроде бы и за работу нельзя считать, хотя раздумья – нелёгкий труд для писателя.
На нашей тумбочке в бутылке с водой стояли какие-то бело-розовые цветы. Их принесли инженеру Балашову. Иногда я часами смотрел на эти цветы, открывая в них всё новые и новые оттенки, постигая детали строения лепестков. Мне казалось, что цветы никогда не увянут. Но однажды убиравшаяся в палате санитарка нечаянно встряхнула их, и лепестки осыпались, остались голые стебли. Мне стало грустно. Я попросил санитарку, сметавшую со стола лепестки, дать несколько штук мне и вложил их между страницами тетради. Думаю, пройдут годы – и засохшие лепестки будут напоминать мне об очень трудных днях и ночах моей жизни.
Так вот и человек, думал я, углубляясь в философию, – живёт-живёт и вдруг осыпается… Это закон природы, и противиться этому невозможно. Но что живое оставляет человек после себя? Мы ведь частенько говорим: «Люди бессмертны в своих делах». Это, конечно, верно. В могилу никто ничего не уносит. А на земле остаются новые люди. Но это уже не я, меня не будет среди них. И очень возможно, что оставшаяся после меня доля сделанной работы окажется слишком мала. И ещё обидней, если от меня останется всего лишь сухой стебелёк, который ничего не стоит…
Рассказывают, что когда-то в нашей палате, где мы лежим, находился музыкант Сайдашев. Его уже нет. Но жива созданная им изумительная музыка. Мало того: чудесные мелодии Сайдашева с каждым годом звучат всё сильнее, слава о нём гремит во много раз громче, чем при жизни. И на наших глазах дело, сотворённое Сайдашевым, приобретает бессмертие…
Мне называли и других творческих работников, не столь известных теперь, которые окончили свой жизненный путь в этой же палате и теперь полузабыты, – в печальном смысле слова нашу палату можно назвать исторической. Говорю это не потому, что хочу умалить их память, – нет ничего позорней, чем бросать камень в чужую могилу, – говорю ради того, чтобы подчеркнуть горькую правду. А ведь в своё время, при жизни, некоторые из них славились куда больше Сайдашева. И когда они умерли, в надгробных речах говорилось, что имена и творения их навеки сохранятся в сердцах народа. Но этого не произошло. Уже через несколько лет всё стало забываться. Невольно возникает вопрос: почему эти творения оказались столь недолговечными? Почему слава многих творцов потянула так мало на весах жизни?
Несколько лет назад на камне одной из братских могил солдат, погибших в боях под Москвой, я прочёл такие слова: «…живущие благодарны вам бесконечно». Изумительная надпись, если вдуматься. Однако каждому суждена своя могила, в чужую не ляжешь. Эти чудесные слова обращены к ним, а слова, относящиеся к нам, история ещё только собирается написать. Мы ещё живы. И до поры до времени от нас самих зависит, насколько громко прозвучат причитающиеся нам слова, будут ли они долговечны…
Зачем я это пишу? Очевидно, мне не обойтись без того, чтобы в моей будущей повести не обрисовать кого-нибудь из моих соседей по несчастью – людей искусства и науки. Судьба и на этот раз оказалась щедрой ко мне. Как говорится, кому везёт, у того на любой дороге находка. Так и у меня: в больнице мне повстречались Абузар Гиреевич, инженер Балашов, актёр Николай Максимович и другие очень интересные люди.
Когда мне значительно полегчало, вечера наши стали проходить в оживлённых беседах. Говорилось о многом. Если бы всё, что мы наговорили, записать на магнитофон, никто не подумал бы, что разговоры эти велись в палате, за дверью которой, а порою и внутри, стояла сама костлявая. Ещё обвинили бы, пожалуй, что собеседники иногда рассуждали слишком легкомысленно. Мы начинали с самых простых житейских явлений
