похоронили. Йоар решил, что надо что-то сказать, — и все посмотрели на Теда. Он отвечал за слова. Тед повторил, как смог вспомнить, слова служителя на похоронах отца:
— Всему своё время. Время рождаться и время умирать. Время сажать и время вырывать посаженное. Время плакать и время смеяться. Время сетовать. Время плясать.
Когда он замолчал, Йоар вытер глаза, а Али сделала несколько грустных маленьких танцевальных шагов. Художник засыпал могилу землёй. И только тогда из куста послышался писк. Вот так они и нашли вторую птицу — живую.
Она запуталась в сетке — истощённая и брошенная. Друзья замешкались всего на миг.
— Ты... — прошептала Али художнику: только он мог вытащить птицу, не заставив её биться.
У некоторых людей такие руки — будто все живые существа инстинктивно знают: их касается тот, кто никогда не причинит вреда. Он осторожно поднял птицу к небу — но та не улетела: как будто не понимала, что свободна.
— Может, она повреждена внутри? — грустно сказал Тед.
— Она просто напугана! — сказал Йоар.
— Это одно и то же, — тихо заметил Тед.
— Нам есть куда её положить? — спросила Али.
— Есть, — сказал художник и осторожно достал из рюкзака коробку свободной рукой.
Остальные трое слегка переглянулись — даже птица. Но спросить решилась только Али: «Та самая, в которой ты хранил все таблетки?»
— Угу, — признал художник.
— Какая разница? Если там ещё что-то осталось, это может быть обезболивающее! Мы типа лучше ветеринаров! — объявил Йоар и помог художнику уложить птицу в коробку так, как ветеринар точно бы не стал.
Йоар нёс птицу всю дорогу домой. Когда пошёл дождь, он закрывал маленькую коробку своим телом. Когда уже были видны их дома, он решительно сказал:
— Возьму её к нам. Мама знает, как её спасти.
Ни у кого из друзей не хватило духу возразить. Но даже Али, королева плохих идей, понимала: это плохая идея.
За их спинами дождь и ветер унесли всё их детство.
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
Тед — идиот. Бюро находок закрыто. Разумеется, закрыто — середина ночи. О чём он думал? Единственный плюс темноты: никто не видит, как он краснеет от собственной глупости.
— Я могу взломать, — уверенно предлагает Луиза.
— Мы точно не будем ничего взламывать, — огрызается Тед.
Он ещё раз пробует запертую дверь — как будто та может передумать. Потом мысленно произносит очень, очень плохое ругательство. Он так устал от путешествий. Так устал от себя. Он думает, каким странным был художник: каждый раз, когда говорил о поездках в свои двадцатые, в голосе словно пузырилась радость. Безумие, думает Тед.
— Это быстро! Тут даже замок несложный! — настаивает Луиза.
— Мы не будем взламывать!
— Тогда что будем делать?
— Не знаю, потому что ты всё время разговариваешь и я не могу думать!
— Ладно. Ты закончил думать? — говорит она секунд через девять.
— Нет.
Проходит пятнадцать секунд.
— А теперь?
— Нет!
— Ну, привет? Я могу взломать, пока ты думаешь?
Она уже достала из рюкзака отвёртки и готова.
— Можешь попробовать... не быть собой две минуты? — умоляет он.
— Разве не проще, если бы ты не был собой? — предлагает она, направляясь к двери.
— Нет! Подожди!
— Я только...
— Стой, я сказал!
— Но это быстро! Я только...— настаивает она, и тут он срывается.
— Что с тобой не так? Если закрыто — как кто-то мог оставить здесь что-нибудь с момента, как мы вышли с поезда? — выпаливает он — куда злее, чем намеревался.
— А, — говорит она и неохотно убирает отвёртки.
— Просто... стой спокойно! Это всё ТВОЯ ВИНА с самого начала! — огрызается он — так неожиданно, что она вздрагивает, будто в неё что-то бросили.
Тед не сожалел ни о чём так мгновенно в жизни. Луиза отступает так стремительно, что спотыкается о себя.
— Ты думаешь, я не знаю? — шепчет она, закусывая нижнюю губу, чтобы он не видел, как она дрожит.
— Прости, я не имел в виду...— говорит Тед, но поздно.
Она машет руками и часто моргает.
— Нет, нет, ты прав. Это моя вина! Вот почему я с самого начала не хотела эту чёртову картину. Я знала: ты всё равно разочаруешься во мне рано или поздно. Поэтому лучше было просто...
Она ищет слова, пытаясь не заплакать. Язык ищет, куда спрятаться, зубы стучат. Тед никогда не нёс такой тяжёлой вины — потому что видит в этот момент себя самого. Каждый раз, когда мама повышала голос. Кричать на ребёнка — это насилие. Все взрослые знают это в глубине души — потому что все взрослые когда-то были маленькими. И всё равно мы это делаем. Снова и снова мы проваливаем экзамен на человечность.
Поэтому, когда Луиза не может найти слов, чтобы объяснить, что чувствует, Тед находит их за неё — голосом, таким раздавленным, что он вибрирует на каждой согласной:
— Лучше было просто... уйти сразу? Это ты хотела сказать? Что слишком страшно пытаться, чтобы тебя полюбили? Легче просто сдаться?
— Да, — шепчет она.
Он дышит так глубоко, что рёбра гремят под пиджаком. Потом признаётся:
— Я думал уйти от тебя задолго до того, как ты ушла от меня. Я думал выйти с поезда, когда ходил в туалет.
Это устанавливает новый рекорд тишины между ними.
— Мы отстойно бросаем людей, — наконец бормочет она.
— Надо тренироваться, — улыбается Тед.
Она тоже улыбается. Им, наверное, есть что сказать друг другу — но нет времени. Потому что их перебивает голос из темноты за спиной:
— Вот вы оба!
К несчастью, голос не знает, какая у них была ночь — и что голос в темноте на пустом перроне сделает с ними прямо сейчас. Тед оборачивается в панике, красный лицом — так, как может краснеть только мужчина средних лет, который уже точно не умеет красиво плакать. Луиза оборачивается с отвёрткой в каждой руке, глаза широко раскрыты от дикой ярости, готовая к войне. Женщина перед ними на перроне едва не падает на рельсы.
— Я... я...— заикается она.
Это мама из поезда. Чуть поодаль мужчина стоит с коляской — выглядит сонным и испуганным: два чувства, которые совсем нелегко совместить. Луиза прочищает горло так, как прочищают горло, когда
