чем бы с ним поговорить, а потом спросила медбрата, как пройти в столовую. От запаха еды — бекона, жареной картошки, тостов, кофе — у нее закружилась голова. Она нашла место в конце длинного, почти свободного стола, неподалеку от мужчины и женщины, которые сидели друг напротив друга и вяло ковырялись в своих тарелках. Минут через десять они ушли. Джини, не дожидаясь, пока кто-нибудь остановит ее или спросит, что она здесь делает, пересела на место мужчины. Пластиковый стул, с которого он только что встал, был все еще неприятно теплым.
Джини взяла его нож и вилку, убрала с тарелки скомканную салфетку и начала быстро жевать. Она съела все: половину глазуньи, картофельные оладьи, тушеную фасоль, почти целую сосиску. Допила еле теплый чай, поменяла подносы местами и съела то, что осталось от фруктового салата женщины — в основном потемневшие кусочки зеленого яблока. Крошечную порцию нетронутого сливочного масла и открытую миниатюрную баночку джема она положила в карман.
Джини собрала тарелки, поставила подносы друг на друга и отнесла на тележку для грязной посуды. Там она схватила с чужого подноса половинку тоста и черствый кусок круассана, завернула их в салфетку и тоже положила в карман. Ей хотелось бы взять что-то еще, люди столько всего не доели! Но сердце бешено колотилось, и она боялась, что кто-нибудь вот-вот остановит ее и спросит, чем она занимается. Она вышла, не глядя по сторонам.
Джини спросила Алистера, не подождет ли он в машине около общественного туалета, прежде чем высадить ее в конце переулка у фермы Роусонов, а заодно договорилась, что завтра утром он туда за ней и приедет. Она сделала вид, что ей надо в туалет, а сама просто забрала свои вещи. Если Алистер и заметил, что она вернулась в машину с двумя пакетами вместо одного, то никак это не прокомментировал.
За пять дней ее отсутствия огород пришел в запустение. Между грядками вымахали сорняки, так что она не видела ни ботвы моркови, ни листьев свеклы. По подпоркам для стручковой фасоли змеился вьюнок, пырей заглушал ростки шпината.
Она знала, что должна взять мотыгу и начать работать. Но вместо этого выдернула несколько морковок, собрала в парнике помидоры черри, села у могилы матери и съела их с половинкой тоста и кусочком круассана, которые вынесла из больничной столовой. Кубик масла размяк, и она слизнула его с бумаги, а джем из баночки выскребла пальцем. Но и этого ей было мало.
Джини снова задумалась о том, какой на самом деле была ее мать, если могла так долго поддерживать отношения с Роусоном. Ей о многом хотелось бы расспросить Дот. Каково ей было, когда она впервые оставила обручальное кольцо на подоконнике кладовки и отправилась на ферму? Тянуло ли ее к Роусону, пока она была замужем, как предполагала Бриджет? И как она могла позволить своим детям поверить, что Роусон — враг, убийца их отца, если любила этого человека? Дот сохранила светлую память о Фрэнке, заставила детей поверить, что их отец был безупречен во всем, и не выдала собственной тайны — но какой ценой!
Джини собиралась вечером поработать в огороде, а потом разбить окно и провести ночь в коттедже, но, заглянув в оконце кладовки, она поняла, что в доме, полном воспоминаний, ей будет еще неуютнее, чем в общественном туалете. Она пошла в старую маслобойню, соорудила тощий матрас из мешковины, картона и газет и залезла в спальный мешок, не сняв ни свитера, ни пальто. В голове крутились мысли о сообщении, которое по ее просьбе послал Дженкс, пока Джулиус был у Шелли Свифт. Что бы между ними ни происходило, Шелли Свифт не пришла к Джулиусу в больницу и не попыталась связаться с Джини. Она жалела, что не осмелилась в тот вечер постучаться к этой женщине. Может, та предложила бы ей подняться, угостила чаем, а Джулиус тем временем надевал бы ботинки. Она представила, как смотрит на деревню из ее грязных окон: лужайка, гастроном, магазин — благодаря новому ракурсу все выглядит иначе. Потом Джини представила, как рассказывает Шелли Свифт о том, что в Джулиуса стреляли. Та приходит в отчаяние, рвет на себе волосы, размазывает по лицу оранжевую помаду. Джини думала, что эта фантазия принесет ей жестокое удовольствие, но в полудреме она сочувствовала Шелли Свифт и, засыпая, обнимала ее, и они плакали вместе.
Среди ночи Джини проснулась от легкого, словно перышком, прикосновения к лицу — паука или какого-то ночного насекомого. Вскрикнув, она выскочила из спального мешка, лихорадочно отряхиваясь. Когда-то она слышала радиопередачу о насекомых, которые ползают по людям, пока те спят, или даже в них проникают. Утром она съела еще несколько морковок и столько редиски, что почувствовала жжение во рту, и пришлось бежать в уборную. В половине девятого Алистер ждал ее в конце переулка, его пиджак висел на крючке за его спиной. Джини не знала, что в машинах бывают такие крючки. Всю дорогу она проспала и проснулась со слюной на подбородке уже на больничной парковке.
Джулиус показался ей бледнее, чем раньше, щеки у него ввалились. Медбрат сказал Джини:
— У Джулиуса выдалась непростая ночь, но все неплохо. Лучшего в его состоянии и ожидать нельзя. Сегодня днем зайдет мистер Джонс, можете с ним поговорить.
Но Алистер не мог ждать так долго, а просить, чтобы ей дали другого водителя, она не хотела. Посидев у постели Джулиуса, Джини снова отправилась в столовую. На этот раз она доела чей-то багет с яйцом и майонезом и выскребла из баночки остатки йогурта. Судя по картинке на крышке, он был с вишневым вкусом.
Вечером, вернувшись к коттеджу, она вытащила из старой маслобойни стиральную машину, козлы, доски гроба, который Джулиус разрубил на дрова, и свалила их во дворе. Пространство опустело, и она вымела всех пауков и всю паутину, которую смогла обнаружить.
Теперь в маслобойне стало чище, но бетонный пол источал холод, на рассвете в разбитое окно потянуло ледяным воздухом, и спала Джини урывками; сны, которые она не запоминала, оставляли тревожное чувство, и от него невозможно было избавиться. Когда она поднялась, суставы ныли, а лодыжки болели так, что ее пошатывало.
С трудом добравшись до садового крана, она умылась, почистила зубы, прополоскала белье. Потом позавтракала сырыми овощами, чтобы продержаться до тех пор, когда можно будет сходить в больничную столовую. Ее беспокоило, что от ее одежды пахнет, что пахнет от нее самой.
Джулиус выглядел еще более изможденным, его кожа
