сад. Шафран приготовила пасту с томатным соусом, и хотя Джини уверяла, что не голодна, свою порцию она съела очень быстро. Потом они пошли по тропинке через лужайку, которую снова пора было стричь. Шафран сказала, что у нее нет на это времени: дома она либо учится, либо занимается с Энджел, либо они обе спят. Сидя под цветущим конским каштаном, они ели кексы, которые испекли Энджел и ее бабушка: на голубой глазури остались отпечатки детских пальчиков. Энджел бегала по заросшей тропинке, валялась в высокой траве на лужайке, перекатываясь с боку на бок и крича, чтобы они смотрели на нее. Зазвонил мобильный Шафран, и Джини похолодела: этот номер, как и телефон Бриджет, она оставила на сестринском посту больницы для связи в экстренных случаях. Но это была мать Шафран. Она напомнила дочери, что на завтра обещали дождь и нужно захватить дождевик для Энджел.
Шафран довезла Джини до подъездной дорожки фермы и попросила разрешения проводить ее до коттеджа.
— Мне бы очень хотелось посмотреть, где вы живете, — сказала она.
Джини оглянулась — к счастью, Энджел уснула в детском автомобильном кресле, и Джини ответила:
— Жаль ее будить.
— Тогда в другой раз?
— Да, в другой раз, — кивнула Джини и вышла из машины.
Шафран опустила пассажирское окно, и Джини наклонилась к нему.
— Но вы позволите заехать за вами, если мне позвонят?
Джини кивнула. Она рассказала Шафран, что мобильный, с которого она впервые звонила ей насчет работы, принадлежит Джулиусу и теперь он наверняка в полиции. Ей придется как-нибудь обзавестись собственным телефоном.
Джини поспешно прошла мимо фермы. Она не видела Роусона все полторы недели, которые ночевала в старой маслобойне. Она заметила, что трава между колеями примята: ее изнанка поблескивала, словно бархат, а травинки клонились в сторону коттеджа. Она увидела припаркованный фургон Стю, и ее сердце екнуло: она не сомневалась, что он привез Бриджет с новостями из больницы. Ей захотелось развернуться и уйти куда глаза глядят, но она продолжала идти вперед мимо фургона, мимо открытого водительского окна. Ни Стю, ни Бриджет в кабине не оказалось. Она была уверена и в том, что ей больше не придется ночевать в старой маслобойне — они, конечно, обнаружили, что коттедж заперт и пуст, и, возможно, даже видели кровать из двух сидений-подушек, которые она принесла из трейлера.
Она обошла коттедж сзади и услышала какой-то звук — не то зевок, не то кашель. Не успела Джини войти во двор, как навстречу бросилась собака и прыгнула ей на грудь, заставив попятиться. На ошейнике болтался веревочный поводок. Стю ждал ее во дворе, сидя на перевернутом ведре. Он встал и улыбнулся.
— Мод? — воскликнула Джини. — Это Мод?
Собака скулила и задыхалась от возбуждения, неистово виляя хвостом. Джини упала на колени, и Мод — стройные лапы, большая голова — бросилась ей в объятия.
— Один мой приятель нашел, — сказал Стю. — Неподалеку от Девизеса. Ошивалась у старого сарая. Я сразу привез ее сюда — решил, что тебе не помешают хорошие новости. Судя по ее виду, она перебивалась тем, что удавалось найти.
— Что же ты убежала? — бормотала Джини. — Где же ты была, глупая ты собака? Где же ты была?
Она смеялась, а собака тыкалась мордой ей в губы и глаза, слизывала слезы со щек. Отощавшая, вонючая, со спутанной шерстью, но без сомнения — Мод.
33
Весь конец сентября следующего года жарило солнце. Оно высушило почву до хрустящей корочки и выдубило кожуру тыкв сорта «Кронпринц» и «Сладкая пышка», развешанных на веревке между двумя столбами, словно тяжелое выстиранное белье. Оно выбелило доски между овощными грядками и позолотило колоски пырея, запустившего под забор свои белые побеги. Помидоры стали темно-красными, их кожица истончалась и лопалась. Жара подсушила солому на крыше коттеджа, заставив мышей и насекомых спрятаться поглубже в поисках влажной тени. В сетке, которая защищала плоды, появилась прореха, и Джини уже дважды пришлось отгонять птиц. Пора было ее залатать. И много чего еще сделать. Она пробиралась сквозь заросли малины, держа миску на согнутой руке и собирая в нее ягоды. Когда миска наполнилась, она подняла с земли корзину с овощами и пошла к дому. Под яблонями все заросло травой и полевыми цветами, и только небольшой холмик мог навести на мысль о том, что там что-то зарыто. Она открыла калитку и, распугивая кур, вошла во двор. Куст розмарина у задней двери разросся еще сильнее, пора было его обрезать. Мод лежала на боку у стены коттеджа в узкой полоске тени и тяжело дышала. Она утомленно подняла голову и опустила ее на лапы, как только Джини прошла мимо нее в кладовку.
Джини выложила на решетку принесенные овощи: свеклу, кривобокие помидоры, которые Макс не возьмет в свой гастроном, последнюю фасоль, первый лук-порей. Из соседней комнаты доносились голоса — негромкая, размеренная беседа. Моя руки над раковиной, она крикнула:
— Ты как там, нормально?
Ответа не последовало. Она взяла несколько ягод малины, прошла на старую кухню и выключила радио. От прежней жизни здесь остались лишь буфет и дровяная плита. Решетка на ней была почищена, но огонь теперь не разводили, потому что в кладовке появились нагреватель и газовая плита, и Джини стала называть ее новой кухней. Стю явился в тот же день, когда она вернулась домой, — семь недель назад. Он привез стол — поменьше, чем их прежний, со сколами и царапинами, зато с чистой столешницей, три стула с прямыми спинками, приобретенные на какой-то распродаже, и матрас, который он затащил наверх. Она была уверена, что Стю видел ее самодельную кровать на полу старой маслобойни в тот день, когда привез Мод, и объясняла эти подарки невысказанным чувством вины за причастность сына к ее бедам. Джини предпочитала верить, что причина в этом, а не в жалости.
На следующий день Стю приехал опять.
— Привез вам еще кое-что, — сказал он. — В машине оставил.
Джини вышла за ним на дорогу. Он открыл задние двери фургона, и она увидела в кузове свой разобранный старый курятник и несколько своих кур.
— Пяти не хватает, — пояснил Стю. — Жена Эда пустила их на воскресные обеды.
Еще через неделю доктор Холлоуэй привез на своем джипе большое вольтеровское кресло. Он внес его в коттедж и поставил у окна, где раньше стоял диван.
Теперь в нем сидел Джулиус, лицом к палисаднику.
— Слишком жарко для сентября, — сказала Джини. — Придется попозже все полить, а то листья высохнут. Но хоть
