class="v">Плачет: «Матушка, ныне печален наш дом:
Я любовь свою в чаще за лебедя принял,
На закате убил ее, счастье отринул».
Полли в фартучке белом он за лебедя принял,
И теперь его душу свет навеки покинул.
Допев, Джини встала, заперла дверь на засов, нашла и надела свое пальто и легла на постель Джулиуса. Кости ломило, словно она заболела гриппом. Голова раскалывалась. Она приложила ладонь к груди, но сердце билось ровно.
Когда она снова открыла глаза, в окно лился зеленоватый свет. В зарослях остролиста пели птицы, с шоссе доносился гул машин. Она провела языком по зубам и почувствовала неприятный налет. Со стоном поднялась и посмотрела на часы: было только начало седьмого. Отыскав кружку, она подставила ее под кран и несколько раз нажала на педаль насоса. Когда кружка наполнилась до половины, кран фыркнул, и вода закончилась. Это Джулиус привез воду, Джулиус сменил газовый баллон. Она почистила зубы и попила, ей хотелось вымыться, но это было невозможно. Чтобы привезти воду, а может, и газ, ей нужен велосипед с прицепом. Но даже не выходя наружу, она была уверена, что и ее велосипед, и прицеп стащили. Велосипеда Джулиуса — а он точно вел его, когда пробирался сюда через рощицу, — тоже нигде не было. Она не помнила, был ли велосипед рядом, когда она нашла Джулиуса раненым. В буфете нашлась банка тушеной фасоли, сковорода валялась на полу; подогрев еду на газу, она жадно съела все прямо со сковороды ложкой, которую вытерла полой кардигана. После фасоли захотелось пить. Она сменила белье и одежду, положила в свой пластиковый пакет зубную щетку, пасту, кусок мыла, еще одну жестянку с фасолью и банку супа. Банка была без кольца, и Джини переворошила все, пока не нашла консервный нож. Попутно она обнаружила одну из пижам Джулиуса и фланелевую тряпку. Все это Джини сложила в тот же пакет, добавив сверху пепельницу с деревянным медведем с глазами-бусинами. Увидев, что пакет переполнен, она поискала рюкзак Джулиуса с инструментами, но он тоже пропал. Джини нашла большую хозяйственную сумку, набитую другими сумками, и в самую вместительную из них уложила спальный мешок и свитер, чистое белье, щетку для волос и ложку, которой ела фасоль. Хлебным ножом она разрезала остальные сумки и старательно обмотала ими футляр с гитарой. Перед уходом она затолкала гитару под раскисшую картонную коробку под трейлером.
С двумя пакетами в руках она добралась до деревни и зашла в общественный туалет у ратуши. Бурое бетонное строение ажурным узором покрывал плющ, побелевший и омертвелый после того, как муниципалитет обработал корни средством от сорняков. В женском отделении были две раковины, сушилка для рук, две кабинки с деревянными дверцами, выкрашенными в голубой цвет, и белыми унитазами, у одного из которых отсутствовало сиденье. Белый кафель покрывал стены, синий пластик — пол. В помещении пахло мочой и сыростью, в углах и цементных швах скопилась грязь.
Над раковинами висела табличка с надписью и рисунком крана, перечеркнутого красной линией. Она знала, что это значит, но все равно открыла воду, подставила ладони под струю и попила, а потом умылась и протерла подмышки намыленной фланелевой тряпкой.
31
В отделении интенсивной терапии ничего не изменилось. Джулиус по-прежнему не мог дышать самостоятельно, он по-прежнему был подключен к мониторам, в него по-прежнему закачивали одни жидкости и выводили из тела другие. На ланч — Джини к тому времени ужасно проголодалась — Бриджет купила сэндвичи и чипсы, которыми они подкрепились в комнате для посетителей.
— Когда Джулиусу станет лучше и его выпишут, ему хорошо бы подыскать настоящую работу, постоянную. Обучиться какому-нибудь ремеслу, — сказала Джини, откусывая маленький кусочек сэндвича с креветками и майонезом.
Ей хотелось запихнуть его в рот целиком, но она заставляла себя есть не торопясь, чтобы Бриджет не догадалась, насколько она голодна.
Бриджет молча приподняла брови.
— А что? — спросила Джини. Она была благодарна Бриджет за помощь, но устала от ее манеры строить из себя эксперта в области медицины. — Никогда не поздно учиться новому, — резко добавила она.
— Не в этом дело, — вздохнула Бриджет. — С тобой ведь говорили о том, какой у Джулиуса прогноз? Если он придет в себя, а я, Господь свидетель, надеюсь, что это произойдет… у него все-таки останутся кое-какие поражения, Джини.
— Один глаз…
— Поражения мозга.
— Ты не можешь этого знать. Никто не знает, пока он в коме.
— У него в мозгу три пули, — сказала Бриджет так мягко, словно Джини раньше об этом не знала.
— Три дробинки, — с нажимом уточнила Джини.
— Неважно. Они наверняка многое повредили. Его мозг поврежден.
— Все равно он вернется домой.
— Куда? Куда он вернется?
Они посмотрели друг на друга.
— В трейлер? — спросила Бриджет почти шепотом. Джини покачала головой, ей не хотелось говорить об этом. — Вполне возможно, что он будет в инвалидном кресле, что ему понадобится серьезная помощь. Как ты себе это представляешь? Там даже туалета нет.
Джини потянулась за второй половиной своего сэндвича, но оказалось, что она ее уже съела.
— Мне надо вернуться к нему. — Она взяла чипсы.
— Да, многое надо осознать. Но ты права — кто знает, что будет дальше?
Джини не нравился покровительственный тон Бриджет. Кроме того, что бы Бриджет ни говорила, казалось, что она не верит в выздоровление Джулиуса.
После ланча благодаря тому, что Бриджет вызвалась найти телефон местного инспектора по надзору за собаками, они заключили временное перемирие. Дозвонившись, Джини спросила, не находили ли лерчера песочного окраса с бородкой и в ошейнике, правда, без бирки, но ни одной собаки, подходящей под это описание, никто не находил.
Бриджет отправилась по своим делам в Оксфорд, а Джини осталась. Выбрасывая обертки от сэндвичей, она увидела в мусорном ведре две пустые пластиковые бутылки, достала их и положила в свой маленький пакет. Большой пакет она спрятала за общественным туалетом в деревне. В больничном туалете при комнате для посетителей она наполнила обе бутылки холодной водой из-под крана. Над этой раковиной не было ни надписей, ни картинок.
Бриджет еще не вернулась, медсестер рядом не было, и Джини решилась: вынула из пакета пижаму брата и стянула с него простыню. К своему смущению, она увидела, что больничная рубашка задралась, обнажив интимные места Джулиуса. Она торопливо скатала обе штанины, и в памяти всплыл запах розмарина, срезанного с куста у задней двери коттеджа. Ей удалось просунуть его бледные волосатые пальцы в обе штанины. Лодыжки Джулиуса оказались
